Он заходит с фотоаппаратом.
– Сейчас мы с тобой будем делать искусство! Ты согласна?
– Нет, Виктор Семенович! Не надо, – она закрылась руками.
– Если не хочешь – не надо, я не настаиваю. Но, в конце концов, ты должна привыкать когда ни будь. Знаешь, в каких сценах по сюжету иногда играют актёры?
– Да? – неуверенно спросила Анка, но руки опустила. – А тот сценарий, что вы пишете, там будут такие сцены? И мне придется?
– Конечно. Ведь помнишь танец бабочек?
– А… – уже более покладисто сказала Анка
Но он не дожидаясь окончания ее внутренней борьбы, начал командовать, как заправский фотограф:
– Подними левую руку и положи ее чуть ниже груди, приподними ногу и согни в колене, а теперь встряхни волосами.
Она выполнила, как он велел, и шесть вспышек подряд озарили ее с нескольких ракурсов.
– Ты, умничка! – говорит Виктор Семенович.
– Правда?
– Да. Истину говорю. И я сделаю из тебя настоящую актрису.
Вечером Виктор Семенович пришел с работы и принес огромный рулон бумаги, с лукавыми искрами в глазах сказал:
– Помоги мне приладить это на стену.
Он развернул рулон на полу, и Анка увидела себя с шокирующей своей красотой наготе. Ахнула от неожиданности и всплеснула руками.
– Это я?
– Ты!
Девушка необыкновенной красоты стоит под упругими струями воды. Естественная поза и взмах головы, так и кажется, что сейчас из плаката вылетят брызги воды от ее волос. На теле видна и блестит крошечной жемчужиной каждая капелька. И в этом выхваченном, зафиксированном на века мгновении видна мощь и сексуальная энергия не конкретной девушки, а всего, что олицетворяет женщину. «Богиня!»
– Ну и?
– Замечательно! – выдохнула она.
– Теперь понимаешь, кто ты, есть?
– Я горжусь Вами – Вы гений.
– Нет, что ты, моя девочка, просто я делаю свою работу, учу тебя любить свое тело, любить себя до ступора, до чёртиков. Как там ещё? Только так сможешь играть на сцене.
– Вы даже не представляете, что для меня значите!
– А ты представляешь, что значишь для меня ты?
Она взглянула коротко, призывно, с благодарностью и немедленным желанием отплатить взаимностью. Бросилась к нему. И секс, бурный, долгий, как полет на дельтаплане, прямо на полу, на плакате с восхитительной богиней любви. Не так, как раньше. Какое ты, разное, удовольствие! Дай бог, так никогда и не увидеть в этом однообразия и рутины.
– Завтра у нас съемки. Хочешь?
Хочет ли она на съемки? Ну как можно так спрашивать? Анка хочет. Она бы и сейчас туда понеслась. Теперь ночь будет невыносимо долгой. Будет тянуться невыносимо жаром тяжелого одеяла, обжигать нетерпением и воспаленными фантазиями.
Трибуны заполнены пестрой толпой. На галерке свистящая, ревущая, топающая масса. «Оле! Оле!!! Оле!» Простолюдины. Знатные сеньоры с сеньорами со своей челядью в лоджиях с черным и желтым бархатом. Сеньоры пьют прохладное вино, их жены сладкую воду, а многочисленные дети в шитых камзолах и шелковых платьях изнывают от жары. Солнце нещадно печет, а тунисская рабыня вяло машет большим веером из перьев павлина. Мать и отец сидят немного впереди. Анна специально устроилась за их спинами, что бы они не увидели как она смущена. Вот, вот на арену выйдет тореадор Родриго. В прошлую корриду она бросила розу на опилки. Много роз тогда прилетело к его ногам с трибун, а он поднял только лишь розу Анны. Отец гневно сверкнул глазами, укоряя дочь за безрассудство, а Анна влюбилась… Родриго настоящий герой, таких нет. И глаза… Нет! Очи. Огромные прожигающие насквозь, заставляющие встрепенуться в сладкой истоме. Она ждет его. «Хорошо, что папа не видит»…
Прогремели трубы, звонко, заглушив рев толпы, и Родриго выехал на белом арабском скакуне, сделал круг вглядываясь в лица на трибунах, проезжая мимо Анны пронзительно глянул на нее. И она украдкой показала ему расшитый золотом платочек. «Он будет твоим, как мое сердце сегодня вечером, приди ко мне под балкон, приди, приди» Лошадь всхрапнула, затанцевав на месте, это всадник горяч и нетерпелив, это всадник рванул поводья. «Я приду, обязательно к тебе под балкон, я спою тебе серенаду, которую сочинил держа в руках твою алую розу»
И вдохновенная битва с огромным свирепым быком. Топот, рев, шпага и огненная мантия перед глазами раненного животного. «Мата! Мата! Мата!» Скандирует обезумевшая от вида крови публика. Вот так, вот так. Приподняться на цыпочки вытянуться в струнку, и прогибаясь пропустить острые рога в миллиметре от себя завести мантию за спину и нанести смертельный удар последней шпагой. Вот так, вот так. Кипящая кровь быка на опилках, кипящая кровь в венах. Родриго разорвал свой камзол на груди зачерпнул ладонью кровь поверженного быка, и под одобрительный рев толпы плеснул себе на грудь. Он идет к трибунам, такой отважный, ликующий, прекрасный, остановился напротив, пусть родители потом осудят за дерзость, но он готов, он такой. Смотрит в глаза жадно, жарко, страстно. На животе кровь, размазана…
– Принцесса, просыпайся. Ты думаешь вставать? Нам сегодня – пораньше. Ехать далеко.
– Виктор Семенович, а Вы покажете мне тот сценарий, что сделали для меня?
