Он обычно надевал жилет и рубашку с длинными рукавами и жестким воротником и бродил так мимо закрытых дверей, мимо увешанных гравюрами стен, мимо шкафов с акварелями на полках. Все в темноте сливалось в странную однообразную массу. Он погружался в свои воспоминания о садящемся над устьем Нила солнце, уносясь в те далекие годы, когда египтянам еще не были знакомы британские военные корабли, когда воздух в джунглях Новой Испании был пропитан запахом гниющих фруктов. Он вспоминал погибших – коллег, друзей. Некоторые из них добились больших успехов в науке. Постепенно, на протяжении веков, его привязанности ослабевали. Он давно уже был одинок и лишь наблюдал старение и смерть тех, кто, покидая его, оставлял в том уголке его сердца, где когда-то жила любовь, только боль. Когда-то у него были родители – они умерли много веков назад, – был брат и были даже жена и ребенок, маленькая девочка – как же ее звали? – которая любила белые цветы и делала его счастливым. Все их лица давно стерлись из его памяти, и вспоминать о них сейчас было все равно что перелистывать страницы книги, написанной кем-то другим. Давным-давно ему сказали, что все таланты, даже самые могущественные хаэланы, стареют и умирают. Он ждал этого. Но так и не старел.
Вместо этого он, как Генри, со спокойной отрешенностью рассуждал, медленно портился изнутри, портился, как залежалый фрукт, чернея и разлагаясь, распространяя гниль, пока его внешность не утратила связи с тем, что находилось внутри. Когда живешь достаточно долго, то перестаешь быть человеком, перестаешь понимать все, что наполняет сердце. Ибо оно создано временем и им же поглощается, поглощается осознанием конечности своей жизни – а Бергаст не мог умереть.
Разве что…
«Вот в чем заключается самая жестокость», – думал он, спускаясь по лестнице и проходя через нижние залы.
Бергаст долгие годы охотился за этим ребенком, расходуя при этом собственную силу. И вот теперь, благодаря Джейкобу, мальчик был найден.
Найден и находился в безопасности. Однако Генри был уже слишком слаб, чтобы что-то с ним сделать, слишком слаб, чтобы использовать его так, как ему было нужно, как он хотел. Осознавать это было горько. Его талант улетучился, он больше не мог исцелять, и теперь у него не оставалось ничего, кроме долгой и мучительной боли увядания.
Осознание этого наполняло его невыносимой яростью.
Среди узловатых корней и влажных кустов под нависшим скалистым выступом с видом на долину Джейкоб Марбер обнаружил вход в пещеру. Сначала туннель был узким, сырым и холодным, но затем потолок поднимался, а стены расступались, и дальше под землю он становился довольно просторным.
У самого входа стояла оставленная им свеча. Сняв перчатки, он сложил их вдвое и засунул в карман плаща. Затем растер между пальцами, вспыхнувшими голубым пламенем, пыль, зажег свечу и пошел вперед. Наклонный туннель упирался в стену, в которой открывалась темная расщелина.
Он вспомнил о двух детях, которых оставил у реки, об издаваемых другром чавкающих звуках и слегка передернул плечами.
И поспешил дальше.
Земля под Карндейлом и вокруг него была испещрена проходами, о которых знали немногие и которые никто никогда не отмечал на картах, и древними туннелями, выточенными тающими ледниками, после которых в долине сформировались характерные шотландские озера.
Он шел молча, поскальзываясь на мокрых камнях, следя за отражением пламени в каменных стенах. Воздух был холодным, кислым, неприятным. Джейкоб внимательно смотрел по сторонам. У него было кое-какое представление о том, куда идти: здесь налево, далее направо – но точной схемы пещер он не знал и боялся заблудиться. Что-то в этой темноте узких туннелей заставило его впервые за много лет вспомнить о тех ранних счастливых днях, когда они с братом-близнецом Бертольтом работали трубочистами в Вене. Тогда, оставив позади сиротский приют, они ощущали себя свободными. Вместе с другими беспризорниками они вполне обеспечивали себя едой, а ничего другого им и не требовалось.
