Они оба посмотрели через гавань на Нек. Пологие склоны перешейка все еще были лишены растительности, за исключением карликовых сосен и прибрежной травы, но над всем этим около двадцати новых летних коттеджей поднимали свои острые и резные крыши. Вдоль берега и у пристани парома стояло несколько палаток и бревенчатых хижин, остатки «Нашау и Лоуэлл Тент Колонии», появлявшейся и исчезнувшей в последние десять лет.
— Ты помнишь, — произнесла Эспер задумчиво, — как совсем недавно на перешейке не было ничего, кроме пары ферм, и берег там был покрыт рыбьей чешуей?
— Прогресс, — удовлетворенно отозвался Эймос, но у него была причина и для досады. Почему он не купил землю на Неке или на любой из прибрежных окраин города, пока та еще была дешевой? Возрастающий интерес дачников к морскому виду не привлек его внимания. Как ему не пришло в голову построить собственный дом где-нибудь в другом месте, а не вдали от моря, у дороги. «Однако, — думал Эймос, — есть надежда, что скоро я приведу в порядок свои дела и у меня снова будут свободные деньги.»
Экипаж шумно остановился у бокового входа в «Очаг и Орел», и Эймос мрачно уставился на старый дом своей жены. Одно точно, в городе никогда не будет спроса на такие нелепые покосившиеся дома. Когда старики умрут, подумал он, мы с Хэсс снесём его, а может быть, продадим землю или построим хорошую современную гостиницу. Он давно отбросил все мысли о модернизации старого здания. Даже провести газ для освещения оказалось безнадежным делом. Дом сопротивлялся любым изменениям с почти человеческой хитростью. Места для прокладки труб не было, тяжелые дубовые несущие балки отвергали новые гвозди, как будто сами были железными. В доме не было ни одной ровной линии, ни одна дверь, пол или потолок в комнатах не были на одном и том же уровне.
Эспер давно знала мысли Эймоса и была согласна с ними, но теперь, когда она снова увидела сгорбившийся старый дом, смутные страхи, отвращение и враждебность, которые властвовали над нею последние месяцы, все исчезло.
Она медленно спустилась с коляски, опираясь на руку мужа, и прошла по грязной разбитой дорожке к двери пивной, заметив с некоторым изумлением, что Сьюзэн посадила у забора подсолнечники. Когда Эспер жила в доме, у них никогда не было подсолнечников, потому что, по приметам, из-за них появляются старые девы. «Где растут подсолнечники, туда никогда не приходят кавалеры», — гласит старая поговорка.
Она открыла дверь пивной и снова была раздражена противным звяканьем колокольчика. Маме следует нанять девушку, чтобы та открывала дверь, и, в любом случае она должна закрыть пивную. Это недостойно. Само слово «пивная» имело вульгарный старомодный привкус, и в половине гостиниц Марблхеда уже не подавали спиртные напитки. Но Ма всегда была упрямой. Ни в темном зале, ни в кухне никого не было. Через минуту из гостиной вышла Сьюзэн; она обнаружила дочь и зятя, неуверенно стоящих в прихожей.
— Ну, чтоб мне провалиться, — сказала Сьюзэн, подходя к ним, — если это не Хэсс и Эймос. Я не слышала, как подъехал экипаж, — она оглядела Эспер с головы до ног, отмечая модную шляпу, дорогую вышитую пелерину и зонтик. — Значит, ты достаточно окрепла, чтобы рискнуть прогуляться, не так ли? — иронично заметила она.
Конечно, мама не могла говорить другим тоном. Никогда в жизни она ни дня не болела. Ей было уже семьдесят, и она все еще была образцом крепкого здоровья.
— Я чувствую себя лучше, — сказала Эспер холодно, — мы заехали узнать, не хотите ли вы с папой поехать на перешеек и посмотреть регату.
— А, — рассеянно произнесла Сьюзэн через некоторое время. — Да, регата. Как мило с вашей стороны. Но Роджер все еще нездоров, его сердце не в порядке, он отдыхает наверху, а у меня гости.
— Тогда мы поедем, не будем больше тебя беспокоить, — быстро произнесла Эспер, обиженная отношением матери. Сьюзэн стояла спиной к двери в гостиную в явно оборонительной позе и совершенно не проявляя благодарности за этот так долго оттягиваемый визит. Появление Портермэнов явно было несвоевременным.
Сьюзэн без труда читала мысли дочери. Она отошла от двери и мрачно улыбнулась.
— Это всего лишь Деревянная Нога и Тамсен Пич, — сказала она, — и раз уж ты здесь, ты могла бы зайти и поздороваться с ними.
Эспер поняла причину замешательства матери, взглянула на мужа и увидела, что Эймос ничего не понял, да и ему это было совершенно не интересно.
Деревянная Нога — Ной Доллибер — был дядей Эспер, и он прямо высказывал свое мнение о ее двух скандальных браках. Подстрекаемый своей женушкой Матти, он громко утверждал в тесном кругу старых марблхедцев, что предпочитает забыть, что эта глупая девчонка — его родственница.
Перспектива встречи с Тамсен Пич была еще более тревожной. Не только потому, что миссис Пич была матерью Джонни — у Эспер всегда было неловкое чувство, что Тамсен рассматривала все последующие любовные истории Эспер как предательство. И кроме того, Эспер узнала, что все Пичи считали виновницей в смерти Лема Пича тираническую систему управления Эймосом фабрикой.
