Во всех этих и других методах, направленных на воспитание Ивэна, миссис Редлейк потерпела поражение. Постепенно, с переходом сына из юности в зрелость, она отказалась от этой затеи, устав от его непокорности, которая задевала ее гордость.
— Я должна заметить, — говорила миссис Редлейк мужу, — что он — какая-то загадка для нас. Кажется, он ни к чему не тяготеет. Конечно же, он унаследовал мой интерес к искусству, но он его никак не проявляет. Это совсем непонятно и обидно. Иногда я думаю, что он для нас потерян.
Тадеуш тоже не понимал сына, но он был человеком спокойным и прямодушным. Дочери тревог не вызывали: старшие вышли замуж, одна — за профессора из Амхерста, другая — за бостонского купца.
Младшие имели много поклонников. Симон был мальчиком, которого только и мог желать отец, а младший сын уже был вполне знаком с работой на бумажной фабрике. Ивэн же вызывал у отца чувство разочарования. Бывало, что он целыми днями пропадал неизвестно где или ничего не делал; он предпочитал это любой работе и наотрез отказался ходить в колледж.
В восемнадцать лет Ивэн ушел из дома. Он объявил о своем решении однажды утром, за завтраком, сопровождая свою новость обворожительной улыбкой.
— Я уже достаточно вырос, чтобы покинуть Амхерст, — заявил он. — Не огорчайтесь моему уходу. Я знаю, что был вам в тягость.
Он, как обычно, вежливо не обращал внимания на протесты миссис Редлейк.
— Но что ты собираешься делать, Ивэн? — спросил его отец мягко, но с явным неодобрением.
Ивэн обильно намазал маслом кусок маисовой лепешки и заявил:
— Я буду рисовать.
Он откусил от лепешки и стал медленно жевать. Мать смотрела на него, испытывая знакомое раздражение. Ивэн всегда получал острое удовольствие от воды, а также и от всех физических ощущений. Он мог часами лежать в прохладной воде, эгоистично игнорируя всех желающих войти в ванную комнату. Он также поражал удивительным отношением к запахам. Однажды мать нашла у него под подушкой гниющий гриб, покрытый плесенью. На ее возмущенный вопрос он ответил, что ему нравится этот «острый, серый, запах».
— Ты не можешь зарабатывать на жизнь рисованием, мой мальчик, — сказал ему отец, — что заставляет тебя думать, что у тебя получится? Ты же в жизни не нарисовал ни одного рисунка.
— Я знаю, что смогу, — ответил Ивэн, спокойно жуя.
Он подумал о шалаше в лесу в ста футах от берега реки Коннектикут. Он построил шалаш сам, когда ему было двенадцать, там он жил настоящей жизнью. На стенах висели его рисунки, выполненные углем и в карандаше, но позже он сжег большинство из них на костре. Там же у него были акварели с изображением гор, каштановых деревьев на берегу реки. А сейчас он уже устал от шалаша, от деревьев и рек. Они отслужили свое.
— Я хочу путешествовать, — сказал он, — и рисовать.
Намазав маслом еще один кусок лепешки, Ивэн обильно полил его сиропом.
— И чем ты будешь питаться? — спросила его мать. — Ты же сам знаешь, что любишь поесть.
Ивэн наклонил голову.
— Люблю. Если отец одолжит или просто даст мне денег, я буду в восторге. Если нет, то я и без них обойдусь.
В конце концов отец выдал ему тысячу двести долларов и секретную информацию о том, что дела на его бумажной фабрике идут плохо.
— Мне трудно будет найти для тебя еще денег, Ивэн. Но я хочу сказать тебе, что ты никогда не был мне в тягость, и если ты решил побродить по свету, что ж… — Тадеуш вздохнул.
Но желание Ивэна было в лучших традициях янки. Да и родители, в общем-то, не очень возражали.
Ивэн отправился путешествовать. Без каких-либо сожалений и какой-либо определенной цели. Единственный интерес его заключался в том, чтобы найти лучшие пути для выражения сущности своих чувств. Итак, он достиг Нью-Йорка с определенным мнением о технике рисунка и работах других художников.
Ивэн снял небольшую комнату на Бродвее и стал часто посещать выставки и аукционы в Национальной Академии, но находил очень мало интересного для себя. Ему не нравились приторные картины современных художников. Видел ли кто-нибудь из них настоящее дерево или камень? На него нагоняли тоску утомительные работы баталистов и придворных живописцев. «Вяло, — презрительно думал он, — салонные художники».
Ивэн по-прежнему был неспокоен. И чем больше ему не нравились картины, вызывающие восторг у публики, тем больше он осознавал, что художники показывают знания и технику, которую он практически не знал.
Зимой Ивэн посещал вечерние занятия в Академии. Там он особо не выделялся. Учитель находил его внимательным и много знающим, но он также считал своего ученика ленивым, так как Ивэн не нарисовал ничего, на что стоило бы посмотреть. В его набросках наблюдались отсутствие точности и порядка, некоторое преувеличение и искажение.
На уроках он сжимал губы, что придавало его виду вежливую скуку. Он был несчастлив оттого, что не видел жизни, не мог нарисовать так же, как другие. Он был одинок.
В июне следующего года Ивэн отплыл на старом парусном судне на Мартинику, и на этом острове он обрел некоторый покой.
