С того самого утра после родов они не говорили о ребенке. Тогда доктор Стоун, встретив Ивэна на площадке с трагической новостью, был шокирован тем, как мистер Редлейк прервал его вымученное вступление.
— Вы пытаетесь сказать, что ребенок мертв? — спросил Ивэн и на неохотный кивок доктора тихо добавил что-то, прозвучавшее как «Слава Богу». Он прошел к своей жене и поцеловал ее в лоб. Эспер подняла тяжелые веки и прямо взглянула на него:
— Ребенка нет, Ивэн.
— Я знаю. Тебе было тяжело, Эспер. Постарайся ни о чем не волноваться.
Доктор Стоун, оказавшийся рядом, был озадачен. Ободряющие слова и жалость соответствовали обстоятельствам, но чего-то недоставало. Стоуну показалось, что отношение мистера Редлейка к несчастной женщине скорее похоже на сочувствие друга. Невозможно было представить, что он вообще имеет какое-то отношение к этой трагедии. Он — странная птица. Художник-неудачник, подумал доктор Стоун, оглядывая захламленный чердак и размышляя о своем гонораре. Затем ему в голову пришло очевидное объяснение: конечно, они не женаты. «Ну и дурак же я», — пробормотал Стоун, проклиная себя за недомыслие. Он немедленно предъявил счет и был несколько обескуражен тем, что ему заплатили тут же и наличными. Художественный темперамент и распущенность Редлейка явно не распространялись на денежные дела. Так что доктору Стоуну не оставалось ничего, кроме как поздравить молодую женщину с полным выздоровлением и навсегда исчезнуть из жизни Редлейков. Двадцать лет спустя, когда доктор Стоун станет модным врачом, он будет рассказывать эту историю совершенно иначе, вызывая слезы в прелестных женских глазах не на одном обеде в Грэмерси-Парк.
Для Эспер ни доктор, ни акушерка, ни сиделка никогда резко не выступали из серого расплывчатого пятна. Она выполняла их команды и позволяла им делать со своим телом то, что они хотели, пока ее душа находилась взаперти в маленьком замкнутом пространстве и выжидала.
В четверг, четырнадцатого февраля, снег засверкал на ярком солнце, и через стеклянную крышу показалось синее небо. Эспер встала рано, она приготовила кофе и жареный бекон, обнаруживая в себе проснувшуюся энергию. Ивэн также, казалось, разделял жизнерадостность этого дня. Он медленно ел свой завтрак и не выказывал намерения уйти, как обычно.
— Ты прекрасно выглядишь, — заметил он, вытирая салфеткой рот и улыбаясь Эспер. — Ты хорошо себя чувствуешь?
— Как никогда, — Эспер выпрямилась, расправив плечи и откинув голову. Солнечный свет, падающий сверху, превратил ее волосы в пылающий факел, а тело, еще более стройное, чем раньше, казалось, светилось сквозь вылинявшее платье. — Я уже забыла, как это — чувствовать себя здоровой, — сказала Эспер, смеясь. Она встретила загадочный взгляд Ивэна и сделала шаг к нему. Ее руки сами собой поднялись, вытянулись, сердце сильно забилось.
— Ты хотела бы выйти из дома? — спросил Ивэн, все еще сидя за столом. — Мне кажется, в Олимпике как раз сегодня будет шоу исполнителей пародий на негритянские песни. Бедняжка, ты немногое видела в Нью-Йорке!
Руки Эспер упали, яркий румянец вспыхнул на ее щеках и исчез.
— Ну конечно, хочу. Но, Ивэн, можем ли мы позволить себе это? — обеспокоенно спросила она.
— Не волнуйся, — ответил он.
Откуда-то издалека Эспер услышала предупреждающий звонок и сердито заглушила его. «У меня сейчас нет причины для болезненных фантазий, — подумала она. — Почему я всегда так беспокоюсь, когда он реагирует не так, как я ожидаю? Он был так добр ко мне, а теперь собирается доставить мне удовольствие».
Эспер, надевая теплое шерстяное синее платье, которое Ивэн купил ей в октябре, думала о том, как приятно снова влезть в него. Она во всем искала маленькие удовольствия: синяя бархатная шляпка была ей к лицу и вполне подходила к платью, на заснеженных улицах весело звенели колокольчики саней, и празднично украшенные в честь дня святого Валентина витрины магазинов радовали своей яркостью.
Редлейки зашли на ленч в маленькое кафе, в котором ни один из них не был раньше. Эспер съела все заказанное Ивэном. Она пыталась не замечать, что муж почти ничего не ест.
Шоу было восхитительным, артисты в нелепых клетчатых розово-синих костюмах с огромными ртами, белыми на черных лицах; забавно шутили. Правда, иной раз довольно фривольно. Даже Ивэн смеялся над одной из шуток о краснокожем мужчине, чью мать напугал индеец. И большинство песен также были забавными и ритмичными. Публика с восторгом притопывала в такт ногами до тех пор, пока свет на сцене не ослаб и не исчезли все певцы, кроме квартета, который, сблизив головы, начал очень тихо петь какую-то песню.
Сначала Эспер, захваченная медленной мелодией, не разбирала слов. Она откинулась в своем кресле, чувствуя близость руки Ивэна, и еще оживленная весельем и смехом, только что разделенным с ним.
Но квартет продолжал, и публика притихла. И теперь слова пробились к Эспер, принесенные загадочной и грустной мелодией:
