Роб подхватил Давину на руки, перенес ее через порог и бережно опустил на кровать. А потом, упав рядом, жадно схватил ее в объятия. Изнемогая от желания, они торопливо срывали с себя одежду. Дождь оглушительно барабанил в окно, но ни Роб, ни Давина не слышали этого. Дрожа от возбуждения, она покрывала поцелуями его обнаженную грудь. В конце концов Роб, чувствуя, что больше не выдержит, мягко опрокинул ее на спину и осторожно поймал губами ее сосок. С губ Давины сорвался вопль наслаждения.
Роб поднял голову — его потемневшие от желания глаза возбужденно сияли.
— Знаешь, не успели мы утром встать с постели, а я уже снова хотел тебя! — задыхаясь, признался он.
Давина хихикнула. Оказавшись в объятиях Роба, она тут же чувствовала непреодолимое желание соблазнить его. Почему? Одному Богу известно.
— Поэтому-то ты и отказался поиграть со мной, да? — кокетливо спросила она.
— Нет, жена… просто мне хотелось, чтобы ты поиграла со мной совсем в другую игру, — низким, рокочущим голосом прошептал он, прижавшись губами к ее горлу в том месте, где лихорадочно бился пульс.
Вместо ответа Давина обхватила его ногами и соблазнительно задвигалась под ним. Это было проделано намеренно — тело Роба отреагировало мгновенно, и Давина удовлетворенно вздохнула. Ей нравилось чувствовать свою власть над мужем — она обожала смотреть, как этот сильный, суровый мужчина в ее объятиях становится мягким, точно воск. Все, чем он так гордился — его умение владеть собой, железная воля, самообладание, — все это было ничто по сравнению с тем желанием, которое будила в нем она.
— Ты такой твердый, такой тяжелый… — пропела она ему на ухо голосом сирены-обольстительницы.
Из груди Роба вырвался сдавленный стон. Сердце Давины затрепетало от счастья. Улыбаясь, она представила себе, как все девушки в Кэмлохлине рвут на себе волосы от зависти.
— Я люблю тебя, — снова и снова повторяла она, гладя его лицо, пока он, задыхаясь, осыпал ее поцелуями.
Роб одним мощным толчком ворвался в нее. Вскрикнув, Давина изогнулась. Ей нравилось чувствовать на себе тяжесть его мощного тела, нравилось ощущать, как он двигается внутри ее. Жаркое дыхание Роба обжигало ей кожу.
Судорога наслаждения пробежала по ее телу, и Давина, обхватив Роба за ягодицы, притянула его к себе.
— До чего же ты ненасытная. — Роб с улыбкой прижался губами к ее губам. — Куда ты так торопишься?
— Боишься, что потерпишь поражение?
Губы ее шевельнулись, и Роб догадался, что она улыбается.
— Угу… боюсь, — покладисто согласился он.
Новая судорога свела ее тело. Сцепив зубы, чтобы оттянуть неизбежную развязку, Роб отодвинулся — и вновь вонзился в нее, дразня, мучая, даря наслаждение — пока она не закричала, извиваясь под ним.
Резким толчком Роб глубоко ворвался в нее. Крики Давины смешались с его хриплыми стонами, и наконец он замер, почувствовав, как горячая струя выплеснулась из него, орошая ее лоно.
Удовлетворенный и счастливый, Роб откатился в сторону и вытянулся рядом с Давиной, нежно прижимая ее к себе. Она блаженно закрыла глаза, уронила голову на его широкое плечо и в который уже раз возблагодарила Бога за то, что он послал ей Роба.
— Роб… — сонно окликнула она.
— Мм?..
— По твоей милости я превращаюсь в какую-то распутницу.
— Ну и хорошо.
Горячее дыхание Роба щекотало ей ухо, заставив кровь быстрее бежать по жилам.
Улыбнувшись, Давина прижалась к Робу:
— Как ты думаешь, я понравилась твоим родителям?
— Угу… а то как же, — прошептал он.
Даже не глядя на него, Давина почувствовала, что он улыбается.
— Я рада, — вздохнула она, тихонько пожав ему руку. — Мне так хотелось, чтобы они меня полюбили.
Давина уже и сама догадалась, что они успели привязаться к ней. Кейт была неизменно добра к ней — мать Роба делала все, что было в ее силах, чтобы Давина чувствовала себя как дома. Каллум со своей стороны старался в ее присутствии не упоминать о короле, и Давина втайне была благодарна ему за это. С каждым днем, проведенным в Кэмлохлине, она все реже вспоминала об отце и о том, что будет, если он отыщет ее. Скорее всего король никогда не явится за ней, успокаивала себя Давина — так же, как он никогда не вспоминал о ее существовании, когда она была еще ребенком.
— Роб, а кто такие Фергюссоны? — с интересом спросила она.
И тут же почувствовала, как напрягся Роб.
— Почему тебе вдруг пришло в голову спросить о них… и именно сейчас? — осторожно поинтересовался он.
Давина лихорадочно пыталась придумать, чтобы ответить, не выдав при этом Тристана.
— Кто-то упомянул о них, — небрежно бросила она. — А я никогда не слышала о таких, вот и вспомнила… ну, и решила тебя спросить. А что?
— Давина, Боже тебя упаси упомянуть о них в присутствии моих родственников… особенно при матери!
— Но почему? Кто они такие?
— Фергюссоны убили моего дядю. Брата моей матери. Помнишь, я рассказывал тебе об этом — в часовне, в Курлохкрейге?
О Господи, ну конечно, спохватилась Давина. И моментально рассердилась на Тристана. О чем он только думал, интересно знать, возмутилась она.
— А ты не помнишь, кто упомянул о них?
