– Мне так хотелось оставить ее себе, – произнесла Джулия. – Долгое время я злилась на всех вокруг за то, что никто не поддержал меня тогда, никто не помог. Далеко не сразу я поняла, что просто переносила на окружающих злость на себя за то, что у меня не было возможности растить дочь самостоятельно.
Теперь настал его черед отводить глаза.
– Сказать, что я сожалею, значит ничего не сказать. Я перед тобой в таком долгу, что никакими словами не выразить. Я в долгу перед тобой за нее. – Он покачал головой. – Подумать только, у меня есть дочь.
– Ты ничего мне не должен, – возразила Джулия. – Она была даром свыше.
– На этой фотографии у тебя еще розовые волосы. – Он помахал снимком, на котором она была запечатлена с малышкой на руках в больнице. – Когда ты перестала их красить?
– Когда вернулась в школу. Почти сразу же после того, как была сделана эта фотография, я коротко подстриглась.
– А когда ты начала красить в розовый эту прядь?
– В колледже. – Джулия нервно заправила ее за ухо. – Мои друзья в Балтиморе считают, что я делаю это, чтобы придать себе пикантности. Но на самом деле это напоминание о том, через что я могу пройти… через что я прошла. Чтобы не сдаваться.
Повисло долгое молчание. На футбольное поле выехал служитель на газонокосилке и принялся описывать широкие круги. Джулия и Сойер молча наблюдали за ним.
– Ты останешься? – спросил наконец Сойер.
Что она ответит? Он казался преувеличенно спокойным. Она понятия не имела, что на самом деле творится у него внутри.
– Я столько времени твердила себе, что здесь не мой дом, что в конце концов сама в это поверила, – ответила она осторожно. – Я нигде и никогда не чувствовала себя своей.
– Я могу быть твоим домом, – произнес он тихо. – Чувствуй себя моей.
Джулия смотрела на него во все глаза, ошеломленная щедростью этих едва слышных слов, пока он не обернулся к ней. При виде слез, повисших у нее на ресницах, он протянул к ней руки. Она обхватила его за шею и заплакала. Она плакала, пока от слез не начало саднить горло, плакала так долго, что служитель успел закончить работу и в воздухе запахло свежескошенной травой и начали виться мошки.
Подумать только: спустя столько лет, столько долгих лет, полных поисков и ожидания, сожалений и впустую растраченного времени, она вернулась, чтобы обнаружить, что счастье ждет ее в том самом месте, где она его оставила.
На футбольном поле в Маллаби, в штате Северная Каролина.
Ее счастье.
Эмили шагала по ночной улице, сунув руки в карманы шортов. Машин на дороге не было, но она упорно прислушивалась, останавливаясь в темноте между каждыми двумя фонарями и замирая в ожидании какого-нибудь признака того, что Вин созвал посмотреть на нее весь город, как сделала когда-то ее мать.
С тех пор как она приехала в Маллаби, границы ее критического восприятия действительности раздвинулись дальше, чем это представлялось ей возможным. Вот и сейчас тоненький голосок где-то в глубине души продолжал нерешительно вопрошать: «А вдруг это правда? Если существуют великаны, а рисунок на обоях может изменяться сам собой… почему тогда Вин не может… не может обладать теми способностями, которыми, по его словам, обладает?» Если все правда, значит месть тут ни при чем. И то, что сделала давным-давно ее мать, тоже. Чем ближе Эмили подходила к парку, тем сильнее ей хотелось, чтобы все оказалось правдой.
Выйдя на Мэйн-стрит, она остановилась на тротуаре перед парком. Вокруг не было ни души. В зеленовато-сером свете луны тени деревьев походили на скрюченные ведьмины пальцы, тянущиеся к ней через поляну. Девочка вошла в парк и заставила себя приблизиться к эстраде.
Не доходя нескольких шагов до главной лестницы, она остановилась и запрокинула голову, глядя на флюгер в виде полумесяца. Потом оглянулась на улицу – посмотреть, не идет ли Вин.
– Ты пришла. Я думал, ты не появишься.
Его раздавшийся непонятно откуда голос напугал ее.
– Ты где? – спросила она в темноту, лихорадочно пытаясь различить что-то среди обманчивых теней.
– У тебя за спиной.
Эмили торопливо развернулась к эстраде. Руки у нее затряслись, и она сжала их в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Приглядевшись, она наконец различила в темноте у самого задника сцены какую-то фигуру.
Сердце у нее ушло в пятки.
– Ты не светишься, – упрекнула его она, как будто он забыл про ее день рождения или наступил на ногу и не извинился.
Обида и злость за собственную глупость боролись в ее душе. Она не заметила ничего сверхъестественного. Все просто, а чем проще – тем лучше. Легче понять. Так вот зачем она пришла сюда сегодня ночью. Чтобы он мог сыграть с ней в свою игру. Чтобы она могла попытаться искупить хотя бы часть зла.
Вин распрямился, в своем белом костюме хорошо различимый в темноте, потом подошел к лестнице и медленно спустился вниз. Не доходя нескольких шагов до нее, он остановился. Она с вызовом ответила на его взгляд. «Давай начинай, – подумала она про себя. – Я все выдержу».
