– Какие ещё бабушки! – вспылил Дмитрий. – Такие же схемы, в каких ты меня упрекаешь! Это как у моего соседа, Кольки, кобель, Голос: половина черная, половина белая. Осенью ночи темные – белая половина бегает по улице, а снег упадет, глядишь другая, черная, забегала… Хм… «Было»… Мало что было! У меня-то не было. – Он вспомнил, как однажды, описав мокрое колесо конных граблей с прилипшими семенами трав, смертельно огорчился, найдя то же самое у Толстого, но потом, поняв, что у того есть вообще
– Да ты пойми, – говорил Никита чуть скрипуче и с докторской интонацией, будто давным-давно знает Дмитрия с его болезнями, – что бы ты ни писал об охотниках и как бы ты ни убеждал себя, что пишешь для них, – пишешь ты для городского читателя, причем самого взыскательного. А его по-настоящему волнуют только собственные проблемы, и сибирская деревня для него давно экзотика. В городе каждый месяц всё меняется, здесь предательство вершится, судьбы ломаются, страсти кипят, женщины, власть, ложь, и вообще мир к концу катится, и что-что, а наши повестухи скоро никому нужны не будут, это точно. Был я как-то дома, там все то же самое, так же мужички рыбу ловят и так же сено ставят – ничего не изменилось, вернее изменилось, но это мелочь. Ты уехал туда, создал себе мир, положил годы на его описание, но теперь он тебе тесен. Что, не так что ли?
Дмитрий хотел было возразить, но помалкивающий Алексей Сергеевич вдруг сказал:
– Слушаю я вас, братцы мои, и удивляю-ся. Ведь когда-то много лет назад один из вас летел, полный надежд, в тайгу, другой ему навстречу в город, и оба вы искали чего-то далекого и вам необходимого, и это хорошо и правильно… Вы оба любите свою землю и болеете за нее, но каждый как-то однобоко, со своего конца, и пишете каждый об одной стороне жизни, один о деревне, другой о городе. Вы еще слишком хотите решить свои личные проблемы за счет литературы, а большой писатель давно уже махнул на них рукой и решает проблему в масштабах, так сказать, целого народа. Но не потому что он такой совестливый, а потому что у него выбора нет: личное настолько огромно, что писать – единственный выход, чтоб не спятить. Но то ли время такое, то ли вы поздние… И пока по уши в вашем местничестве, которое вам нужно, чтоб заговорить, не боясь повторить кого-то. Из-за чего у вас неполное ощущение жизни, которое надо как можно скорее преодолеть, дополнится противоположным, недостающим, чтобы уже никогда не бегать по двору половинками… этого самого… Заливая… или как его…
– Голоса!
– Голоса! – Алексей Сергеич с доброй улыбкой взгянул на Дмитрия. – И вот когда это удастся, тогда в вас и… прорежется полновесный, так сказать, хе-хе, Голос настоящий литературы! Рабочий, вязкий, азартный! И доносчивый, раз уж на то пошло!
Увлекшись разговором, Дмитрий вдруг вспоминал об Оле и, быстро ощупав душу, со злорадным облегчением находил в груди ледяной очажок, от которого волнами расходилось по телу знакомое и разрушительное сердцебиение.
Домой он шел по темной мокрой аллее, с невеселой усмешкой глядя на свои отяжелевшие ноги в привычно проносившихся ботинках, казавшихся когда-то такими узкими и легкими. Тяжело и равнодушно шумела листва, пахло бензином и сыростью, горели чьи-то окна, два мужичка, вяло поддерживая исчерпавшийся разговор, ловили машину, плакал с балкона ребенок, и все это обдавало Дмитрия знакомой бездомностью, будто каждый запах и шорох города напоминал о какой-то другой, несложившейся жизни. И сам он чувствовал себя, как стоптанный ботинок, и уже ничем не отличался от этих сонных, усталых и подвыпивших людей, кроме того, что все они шли домой к своим женам и детям, чтобы к утру выспаться и быть при деле, а он проснется завтра с холодом в груди и вечным вопросом, зачем сюда ехал.
На следующий день Дмитрий, оставив кое-какие журнальные дела на Никиту, купил билет. Перед отъездом он заходил в журнал, и редактор уже не казался таким колоритно-крокодилистым, а, не оборачиваясь на голос секретарши, стоял у окна, тяжело и со свистом дыша.
Незадолго до этого в холле редакции Дмитрий старательно причесывался перед зеркалом, придерживая ладонью спадающую прядь, и пробегающий молодой литератор радостно подумал: «Так пожилые алкоголики причесываются. И, не дай Бог, ветер! Не забыть!»
