Солнечной осенью, когда по речной сини полыхало щедрое золото лиственей, все зависело от того, под каким углом смотреть на воду. Если Витя нависал, то ничего не видел, кроме камней, если чуть поднимал взгляд, по их рыжине шла, колыхаясь, синь, не сплошь, а наплывами, переливами ходящей ходуном глади, а если пускал по этому лаку лиственничное золото, то рисковал спятить, особенно у берега под красными ярами, где каменистое дно обливала кирпичная крошка и сквозь неровную глянцевитую пленку было видно, как по красному дну тянет кто-то бесконечную светящуюся сеть.
А бывало, за бугристой спиной плеса, за миражно вздрагивающим перегибом воды вдруг вздымалось что-то такими страшными ослепительно белыми взмахами, что казалось, в мреющей дали тонет ангел, причем особенно странен и трагичен был самый первый, одиночный взмах оплавленного крыла, вскоре начинающий повторяться с нарастающей очередностью и по мере приближения лодки превращающийся в стоячую волну порога.
Весной, в пору железных настов и бесконечных сияющих дней, прилетел Окоемов и вместе с бензином и продуктами привез уже окончательное подтверждение того, что экспедицию закрывают, солярка, масло и железо остается на Кондромо, а вертолеты прекращаются, «облет, конечно, будем делать за пушниной, но такого, как раньше, не будет, так что думай, Виктор Батькович, я тебя предупреждал, тяжелое все это дело». Окоемова высадили, обещав через час забрать, и он сидел за столом, рыжий, с ветчинно розовым лицом, молочными морщинками и твердой рыжей бородой, из тех, что зовутся шкиперскими. Борода его за захват ли крошек, рыбьей чешуи, или за какую другую провинность, не подпускалась к губе, огибала рот на расстоянии, и нейтральное пространство было гладко выбрито и синело индюшачьей синью. Виктор Батькович налил две кружки браги и сказал, что ни при каких обстоятельствах не пропадет и что уже начал готовить лес на четырехтонную деревяшку, на которой проедет по Катанге в любую воду и куда как раз встанет этот «дурак», и он назвал дизель и через стену указал в его сторону большим пальцем:
– Так что ты, Михалыч, за нас не переживай, а если еще будет борт, то отправь нам в счет той пушнины (он указал в будущее) – мешков пять муки, соли побольше и редуктор, я по рации скажу какой. А на лодке мы еще к тебе в гости приедем.
Но легко говорится и долго дело делается, и с лодкой он провозился почти до покоса, а на воду спустил лишь на следующий год, но уже с дизелем и готовую к дороге. Валить лес начал еще до Окоемова, и на месте распуская кедрины бензопилой, возил гибкими смолистыми пучками, а потом, когда доски подсохли, строгал рубанком, а гнутые кедровые корни вырубал на шпангоуты или упруги, по паре на каждый упруг. Несмотря на готовый образец, прежнюю полуторатонную кержацкую деревяшку, уйма сил ушла на подготовку, а главное, на расчет формы, задаваемой упругами, тем более что работать приходилось на ощупь, опираясь лишь на знания, полученные от ангарцев и дубческих кержаков, переделавших за свою жизнь столько лодок, что лепили их безо всяких расчетов, независимо от размеров и управляясь чуть не за неделю.
Особенно удручал его беспомощный вид донницы, толстой донной доски, с закрепленными по концам кормой и носовилом, но едва ее длина покрылась крутыми ребрами упругов, как засвистел в белом каркасе мореходный ветерок, нанося Мангазейскими временами, отрядами Мирона Шаховского и Данилы Хрипунова, походами по Обской губе и Тазу на парусных кочах и коварством Василия Обдорского, нанявшего для охраны первопроходцев кунных самоедов князца Нили и вступившего в изменную думу с тундровыми юраками.
Лодка стояла на месте Стасова трактора под железными воротами, и Витя, легко перевернув ее на талях, установил вверх дном, по отвесу вывесил упруги и, закрепив каркас, взялся за обшивку. Доски, плоско разваливаясь от середины, должны были, выгибаясь винтом, круто сходиться у носовила и кормы, и самым захватывающим было постепенное – от упруга к упругу – прилегание, прилипание сопротивляющегося и норовящего уйти вниз пружинистого набоя, когда на каждый удар молотка дерево отвечало изменением тона и с каждым гвоздем крепла гулкая натяжка корпуса.
Снова перевернув лодку, он пришил борта, забрав оставшийся выгиб, и середина, будто взятая в ладони, приобрела наконец тот особенный коробчатый вид, свойственный ангаркам. Если смотреть сбоку, борт имел форму длинного, лежащего на спине полумесяца, прикрывающего с боков тайну схода набоя к носу и корме, так и не скрытую и вырывающуюся, чтобы открыть потрясающий обвод носовой части, могучий и летящий перелив формы, пропеллерность перехода от развалистой середки к бритвенной остроте высокого носовила, очерк которого с его бегущим наклоном и задавал стремительную стать судна.
