– Да, – сказал Бовуар. – Вивьен встретила отца на мосту по одной причине. Чтобы взглянуть ему в глаза и сказать все, что о нем думает. Она должна была сделать это не только ради себя, но и ради своей дочери.
– Но не из-за денег, – сказала Лакост. – Деньги послужили предлогом, чтобы выманить его.
Наступило молчание – кто-то смотрел в пол, кто-то на огонь, кто-то в окно на яркий, веселый день. На три больших дерева, покачивающихся, играющих на ветру.
– Вы думаете, она собиралась его убить? – спросил Камерон.
– Нет, – ответил Гамаш. – Тогда бы она взяла ружье Трейси. Она пришла без оружия. Вероятно, дело обстояло именно так, как говорит старший инспектор Бовуар. Она искала свободы. А не еще одного бремени. Убей она отца, это мучило бы ее до конца дней.
Но какое же мужество ей потребовалось, подумал Гамаш, чтобы высказать ему все, что накипело. И таким образом оставить в прошлом весь свой справедливый гнев.
Чтобы избавиться от коварных демонов жизни и мысли, Вивьен должна была встать на этом мосту лицом к ним. Лицом к отцу.
Ее мужество было почти невообразимым.
А обретя свободу…
– Что-то пошло не так, – тихо сказал Бовуар. – Может быть, она оступилась. Может быть, Омер оттолкнул ее. Если и оттолкнул – не думаю, что хотел убить.
Или ему просто хотелось так думать.
– Теперь я понимаю, что он почти признался мне в случившемся, – сказал Арман. – В тот день, когда суд отказался принять дело. Мы стояли вон там, – он кивнул в сторону тропы, бегущей вдоль речки, – и я сказал ему, что приношу свои извинения. Он заговорил о прощении и спросил, возможно ли, что некоторые вещи нельзя простить, потому что они слишком ужасны. Я думал, он говорит об освобождении Трейси. Он спросил, может ли помочь искреннее раскаяние. – Арман посмотрел в камин, вспоминая усталое лицо Омера. Изнеможение в его глазах. – Я думаю, в ту ночь на мосту он сказал ей, что раскаивается. И попросил прощения.
– И сделал это искренне? – спросила Рейн-Мари.
– Хочу верить, что да. Искренне.
Но больше всего Арман надеялся и молился о том, чтобы последнее, что видела Вивьен Годен, было не лицо монстра, набросившегося на нее из темноты. А своего отца, тянущего к ней руки, пытающегося спасти ее.
Полной правды они не узнают никогда. Но надеяться они могли.
– В общем, я сбит с толку, – заявил Габри.
– Мы знаем, что ты сбит с толку, – сказала Рут, погладив его по руке. – И Оливье тоже. Два сбитых с толку гея.
– Омер убил собственную дочь? – вопросил Габри, игнорируя ее.
– Похоже, что да, – ответил Оливье.
Они сидели в бистро за послеобеденной выпивкой.
Габри покачал головой:
– Как это грустно.
– И сбивает с толку? – спросила Рут.
– Да. Зачем он так поступил?
– Эти копы все объяснили, – сказала Рут. – Ты что, не слышал?
– Под «этими копами» ты имеешь в виду Армана, Жана Ги и Изабель? – уточнил Оливье.
– Кого угодно. Но да, именно они это и сказали. Омер убил.
Они, конечно, сказали чуть больше, чем это.
Жители деревни видели, как Арман, Жан Ги и Изабель вернулись утром в Три Сосны.
Жан Ги, мокрый, замерзший, в синяках, отправился прямо в дом Гамашей.
А Арман, растрепанный, со слегка безумными глазами, с перевязанной шарфом рукой прошел вместе с Изабель и другими полицейскими по тропе через лес. Они вышли на речную излучину в том месте, где Белла-Белла покидала деревню.
Несколько минут спустя «скорая», полицейские машины, коронер вернулись.
Тело Омера было найдено в том же месте, где раньше нашли тело Вивьен. Оно тихонько билось о ствол огромного дерева.
Только после этого Арман и Изабель вернулись в дом, провожаемые взглядами Клары, Габри и Оливье. Билли Уильямса и Мирны. Рут и Розы, которая на сей раз помалкивала, хотя и посмотрела на Армана печальными глазами. Впрочем, утки всегда печальны.
К полудню солнце набрало полную силу. Стали появляться подснежники и пахучие изящные ландыши. Через травяной слой на деревенском лугу пробились крокусы.
Жизнь не просто вернулась, она буквально вломилась, когда Изабель, Жан Ги, Арман и Рейн-Мари пришли в бистро.
Они присоединились к Кларе, Рут и Розе у камина. Билли Уильямс сидел на расстоянии от Мирны, но поглядывал на нее. Перехватив ее взгляд, он улыбнулся. А когда Мирна улыбнулась ему в ответ, он зарделся и опустил глаза.
Оливье принес им кофе с молоком и свежие миндальные круассаны, а потом устроился на подлокотнике большого кресла рядом с Габри.
В каминах потрескивал огонь, пока они слушали рассказ о том, что произошло.
Рут посмотрела на свою тонкую, покрытую венами руку, в которой она держала пухлую розовую руку Габри.
По крайней мере, не потерянная, подумала она.
И не одинокая.
Тем вечером Клара находилась у себя в мастерской. В ее ушах все еще звенели последние слова Рут, сказанные старой поэтессой перед уходом.
