В тексте, где Сад уподобляет нас слепцам, он говорит: хватит и того, что наши ограниченные чувства не позволяют нам проникнуть в суть реальности. Не станем же еще больше отравлять себе удовольствие. Попытаемся преодолеть наши ограничения: «…разумеется, наиболее совершенным существом будет для нас то, которое далее всех отошло от наших условностей, найдя их самыми презренными». В соответствующем контексте это утверждение напоминает призыв Рембо к «систематическому расстройству» всех чувств, а также стремление сюрреалистов выйти за рамки человеческого искусства к таинственному сердцу реальности. Однако Сад пытается разрушить тюрьму видимости скорее как моралист, чем как поэт. Для Сада мятеж — это средство обрести подлинность, исходя из личного решения. Сад должен занять место в великой семье тех, кто стремился прорваться сквозь «банальность повседневной жизни» к истине этого мира. В подобной схеме преступление становится долгом: «В преступном обществе человек обязан быть преступником». Эта формула подытоживает этику Сада. Совершая преступление, вольнодумец отвергает соучастие в зле данной ситуации, пассивным и, следовательно, презренным отражением которой служат массы. Преступление мешает обществу погрязнуть в несправедливости и создает апокалиптические обстоятельства, под давлением которых каждый осознает свою обособленность, а значит, и истину.
Наиболее убедительные доводы против позиции Сада можно выдвинуть от имени человека; ведь человек абсолютно реален, и преступление наносит ему реальный ущерб. Именно в этом вопросе Сад придерживается крайних воззрений: для меня истинно лишь то, что относится к моему опыту; мне чуждо внутреннее присутствие других людей. А так как оно меня не затрагивает, то и не может накладывать на меня никаких обязательств. «Нас совершенно не касаются страдания других людей; что у нас общего с их страданиями?» И снова: «Нет никакого сходства между тем, что испытывают другие, и тем, что чувствуем мы. Нас оставляют равнодушными жестокие страдания других и возбуждает малейшее собственное удовольствие». Гедонический сенсуализм XVIII в. мог предложить человеку одно — «искать приятные чувства и ощущения». Этим подчеркивалось, что человек в сущности одинок. В «Жюстине» Сад изображает хирурга, собирающегося расчленить дочь во имя будущей науки, а значит, и человечества. С точки зрения туманного будущего человечество в его глазах имеет определенную ценность; но что такое сам человек, сведенный к простому присутствию? Голый факт, лишенный всякой ценности, волнующий меня не более мертвого камня. «Мой ближний для меня ничто, он не имеет ко мне никакого отношения».
Подобные утверждения, казалось бы, противоречат поведению Сада в реальной жизни. Если бы между страданиями жертвы и палачом не было никакой связи, последний не получал бы от них удовольствия. Однако на самом деле Сад оспаривает априорное существование данного отношения между мной и другим, которое абстрактно должно руководить моим поведением. Он не отрицает возможности установления такого отношения, но не желает признавать других людей на основе ложных понятий взаимозаменимости и универсальности, чтобы позволить себе разрушить конкретные барьеры плоти, разделяющей умы.
Люди не заключают в себе никакой опасности для деспота, не угрожают сути его бытия. И все же внешний мир, из которого он исключен, раздражает его. Он жаждет в него проникнуть. Сад постоянно подчеркивает, что извращенца возбуждают не столько страдания жертвы, сколько сознание власти над ней. Его переживания не имеют ничего общего с отвлеченным демоническим удовольствием. Замышляя преступление, он видит, как его свобода становится судьбой другого человека. А так как смерть надежнее жизни, а страдания — счастья, то, совершая насилие и убийство, он берет раскрытие этой тайны на себя. Ему мало наброситься на обезумевшую жертву под видом судьбы. Открываясь жертве, палач вынуждает ее заявить о своей свободе криками и мольбами. Но если жертва не понимает смысла происходящего, она не заслуживает мучений. Ее убивают или забывают. Жертва имеет право взбунтоваться против тирана: сбежать, покончить с собой или победить. Палач добивается от жертвы одного, чтобы, выбирая между протестом и покорностью, бунтом и смирением, жертва в любом случае поняла, что ее судьба — это свобода тирана. Тогда она соединяется с повелителем теснейшими узами. Палач и жертва образуют настоящую пару.