Папа умирал в санатории-больнице для туберкулезников. Мы приехали к нему с мамой за неделю до смерти, он лежал в постели, попытался встать, чтобы выйти с нами из палаты, где было еще трое больных, но мама не дала ему этого сделать. Было видно, с каким трудом дается ему каждое движение, а я слышал, как сипит и клокочет у него в груди при каждом вдохе и выдохе. Он сказал мне что-то очень ласковое, и я вновь почувствовал, что он меня любил сильно и надеялся на то, что я вырасту не хлюпиком. Он всегда внушал мне мысли о том, что надо противостоять нападкам, уметь защищаться и не бояться ничего на свете. Он учил меня не быть мелочным (была у него на этот счет даже особая присказка: он говорил о мелочных: «Он из тех, кто на говне пенку собирает»;
иногда о людях, примитивно хитрящих и на таком пристрастии проигрывавших в глазах окружающих, он говорил: «хитрит, хитрит, а задница как у обезьяны – всё голая»). Мне показалось в тот приезд, что папа, несмотря на болезнь, полон оптимизма. Он даже спел маме тихим голосом куплет из популярной тогда песни о фронтовых шофёрах:
Позже я понял, что папа не играл в оптимизм, а, чувствуя приближение смерти, хотел хоть на время, хоть на минуту успокоить маму. Но, наверное, и мама чувствовала, что дела совсем плохи, и когда мы ехали на электричке в Горький из Гороховца, где располагался туберкулезный санаторий, она беззвучно плакала, а я пытался неумело утешать её. Через день у нас дома раздался звонок телефона, звонила лечащий врач папы и сказала, что папа ночью 1 июня 1950 г. скончался.
Мама договорилась с университетским начальством, нам выделили вечером того же дня газик, и уже затемно мы помчались в санаторий. Утром врач рассказала нам, что когда у папы началось удушье, его забрали из палаты, перевезли в ординаторскую, попытались купировать приступ, но это не помогало. Уже за два года до этого рентгенологические исследования легких выявили, что они полностью разрушены, что так называемые каверны видны по всему их объему. Врач сказала, что папа сам сложил руки на груди, а через мгновение перестал дышать. Было ему 52 года. Мне тогда исполнилось тринадцать лет.
Задумываясь сегодня над биографией отца, не могу не признать, что своей жизнью он доказал, как был талантлив, как умел создавать на пустом месте новые газеты, как был готов постоянно карабкаться вверх, не расслабляться ни при каких обстоятельствах. С раннего возраста и до последнего вздоха он был вынужден непрестанно бороться с трудностями, которые могли свалить любого человека. А он с мальчишеских лет находил силы противостоять невзгодам, не сдаваться ни во время ареста в царское время, когда его заключили на гауптвахту, ни в кабинетах следователей НКВД, когда его мучили и незаконно обвиняли по идеологическим соображениям в том, что он – враг народа, ни позже, когда болезнь брала верх.
Нельзя не отметить и другого: как несправедливо обходились с ним начальники в «коммунистическом раю» на протяжении всей жизни. Ему не дали закончить ВКИЖ, неоднократно лишали работы или перебрасывали с одной должности на другую после того, как он на каждом месте создавал новые газеты. Длинное перечисление всех его перемещений по службе в связи с приказами начальства, переездов с места на место, новых назначений может утомлять, но только полный рассказ об этих шараханиях позволяет показать, что интересы человека ничего не стоили в годы коммунистического владычества. Ведь не зря вождь этого владычества Сталин провозглашал, что каждый человек – это не больше, чем винтик государственного механизма. Понадобится – и один винтик можно играючи заменить другим. Вот и срывали папу каждые два-три года с удачно начатого дела и перемещали на новое место, чтобы решать свои пропагандистские задачи, а его личные профессиональные интересы никого не интересовали. Лозунги о расцвете личности при социализме были пустой болтовней.
После смерти папы мы с мамой остались вдвоем. Брат Володя уже жил в Москве. Он был старше меня почти на семь лет, блестяще учился в школе и закончил её в 1948 г. с золотой медалью за два года до смерти папы. Он в то же лето смог поступить на недавно открытый физико-технический факультет Московского университета. Экзамены у него сначала принимали в Горьком, а потом ему пришлось пройти через испытания в Москве. Этот факультет МГУ вскоре переименовали в знаменитый теперь Московский физико-технический институт (сейчас к названию добавили – технический университет). Это был самый престижный естественно-научный вуз страны, студентам этого института выдавали приличную по тем временам стипендию, так что Володя относительно безбедно жил в Москве.
