На все наше строительство ушло недели три. Надо сказать, Дзюба был крепким руководителем. По его приказу нам прислали бульдозер, Гена Пчелинцев сел в его кабину и, двигая ручками мощной машины, играючи вырыл котлован под основание станции, доказав еще раз, каким умелым он был человеком. Потом по установленному нами графику с центральной усадьбы нам стали подвозить бетон, и мы забетонировали основание под насосную станцию. Помню, с каким страхом мы углубляли в тело бетонной подушки мощные болты, на которые надо было посадить насос, весивший пару тонн, и как я боялся, что вдруг при высыхании бетона положение болтов изменится, и они не войдут в прорези ног огромного насоса. Я перемерял снова и снова расстояния и по бокам, и по диагонали, вроде бы всё было правильно, но каждые часа два я подбегал с рулеткой, чтобы проверить, не ушли ли болты в стороны. Но всё оказалось на месте, подъехал огромный МАЗ с насосом, пригнали передвижной подъемный кран, он поднял насос, мы аккуратно выровняли его над болтами, и он встал на место. Потом под руководством Гены и при постоянном контроле с помощью теодолита мы проложили все трубы до верха участка. В последующем, став преподавателем университета, я не раз говорил своим студентам, что не бывает ненужных знаний, и вспоминал, как я бегал от точки к точке с теодолитом и проверял высоту каждого участка на нашем поле, хотя, когда нам преподавали геодезию и была практика с теодолитами и другими приборами, я всегда бурчал себе под нос, что, дескать, зачем нам надо знать эти методы. А вот пригодились.
В последний день работы мы подсоединили всё к насосу, можно было уже включать его, гнать воду и смотреть, как она потечет по полю. Хороший руководитель сделал бы именно так, вне зависимости от того, советский он или капиталистический. Но Дзюба вызвал меня в дирекцию и объяснил, что мы – все-таки студенты и как бы чего не вышло. Поэтому он приказал привезти специалистов из области, которые перед включением воды всё проверят и, если что не так, поправят. А мы можем быть свободны. Нам выплатят половину оговоренной стоимости работ. Напор с его стороны был велик, я был еще мальчишкой и не знал, как постоять за себя и за своих ребят. Впрочем, моего согласия на этот произвол никто и не собирался спрашивать. Дзюба сообщил мне, что и так полагающаяся нам зарплата вдвое превышает ту, что выдадут всем другим ребятам из Тимирязевки, и с этим я ушел. Мы собрали свои манатки, свернули палатку и переехали на центральную усадьбу совхоза. Еще неделю мы проработали с Геной вдвоем на комбайне, скашивая и обмолачивая пшеницу. Поля совхоза Буруктальский простирались на десятки километров, поверхность земли была ровная, ни кочек, ни оврагов не было, поэтому массивы пшеницы казались бескрайними. Ветер наклонял могучие колосья и гнал настоящие волны на поверхности этого пшеничного красновато-серого моря, и они неспешно катились перед глазами.
Косьба оказалась очень нелегким, но завораживающим делом. До сих пор я вспоминаю чувство возбуждения и даже восторга от осязания мощи огромного механического чудовища – комбайна, грохочущего и врезающегося в «стеной стоящую» пшеницу и пожирающего её метр за метром. Удерживать и направлять руль комбайна было физически нелегко, он дрожал и сопротивлялся, пол под ногами тоже подрагивал и вибрировал, в воздухе крутилась пыль от перемалываемой соломы, из хобота комбайна с шелестом вырывались струи зерен обмолоченной пшеницы, и то, что ты управлял этим огромным чудовищем, создавало внутри самого себя ощущение напряженности и, пожалуй, гордости. То и дело к нам подъезжали грузовики, чтобы забрать намолоченную массу шелестящей пшеницы. Из-за грохота комбайна мы не слышали звуков подъезжающих автомашин, и казалось, что они бесшумно подплывают по краю безбрежного пшеничного поля.
Когда мы возвращались вечером к домикам на центральной усадьбе, всё тело еще продолжало гудеть и вибрировать. Мы шли к речке, чтобы вымыться, потому что вся кожа зудела от пыли, въевшейся в неё. Наскоро поев, чем Бог послал, мы валились с ног.
А наши друзья, оставшиеся работать на центральной усадьбе, тем временем жили прекрасной раскрепощенной жизнью. Валя Царевский стал центральной фигурой в вечерних развлечениях. Он шел к клубу с гитарой под мышкой, усаживался на какой-нибудь скамейке вблизи клуба и начинал наигрывать и напевать, вокруг него собиралась компания (тогда студенты из нескольких вузов были привезены в совхоз Буруктальский, и недостатка в гуляющих и ищущих развлечений юношах и девушках не было). За неделю жизни в этом месте Валя перезнакомился с многими из них, а затем, в один из последних дней на целине, в субботу, он с серьезным видом, без сомнения выдававшим, что задумал какую-то каверзу, попросил меня дать ему завтра на вечер папку с бумагами о строительстве насосной станции.
– Зачем тебе, Царь, эта папка? – попробовал выведать я.
