Вернее,
Первым в новых, изменившихся условиях сориентировался Кьетт. И сделал то, чего герои, привыкшие к благородным расшаркиваниям перед сражением, никак не ожидали: ударил первым.
— Бегите! Уносите! — крикнул он спутникам и прыгнул так, как это умеют только хищники: сбоку, когтями в лицо, зубами за горло…
С одной стороны, Гамиза Цыв очень любила демонстрировать свое равенство с мужчинами во всем: в одежде, в манерах, в выборе оружия, в грубых приемах боя. О том, чтобы кто-то из друзей-героев попросил ее, к примеру, еду сварить вне очереди или там с починкой одежды помочь, даже речи не шло. Дева-воительница сочла бы это смертельным оскорблением.
С другой же стороны, она почему-то не замечала, что ей, по женскому ее положению, достается лучшее место у костра, самое теплое одеяло, самый вкусный кусок или, в бою, противник послабее. И к тому, что он, противник, обычно сам ее не атакует, предпочитая иметь дело с мужчинами, и только обороняется вынужденно, она давно привыкла. И никак не ожидала, что мальчишка-нолькр внезапно вероломно нападет именно на нее! Она была совершенно не готова отразить удар, да и нечем было: оружие пришло в негодность, а когтей у нее не имелось от природы. Зато у Кьетта когти были — маленькие, но острые как сабли, они полоснули ее прямо по лицу…
Собственно, этого оказалось достаточно. Гамиза Цыв не боялась кровавых ран, оставленных на теле мечом или стрелами. Но равенство равенством, а какой девушке понравится ходить с располосованной физиономией? Лучшая из дочерей славного народа муншаз отступила с паническим визгом, пряча лицо в ладонях. А Кьетт вцепился в глотку ринувшегося на него рыцаря…
Если бы не испортилось оружие героев, у Кьетта не было бы ни малейшего шанса против них, скорее всего, он был бы уже мертв. Если бы герои оказались магическими существами, он получил бы неплохой шанс их победить. Но они были людьми, причем лучшими в своем роде. Силе, выносливости, опыту каждого из троих он мог противопоставить только скорость — слишком мало, чтобы выиграть бой, но достаточно, чтобы задержать их на пару минут, дать спутникам возможность сбежать.
Так он полагал по юношескому недомыслию, не умея учитывать внешние обстоятельства в лице Болимса Влека. То ли ноги у снурла разъехались на пружинящем полу, то ли споткнулся он о едва заметный кольцевой выступ — рухнул с размаху, ничком, вскрикнул отчаянно. Кьетт обернулся на его крик, отвлекся на одно лишь мгновение… Разумеется, враг не замедлил этим воспользоваться. Лекко Амезу напал сзади, оторвал нолькра от истекающего кровью Симиаза и со всей своей могучей силы шарахнул о стену. И если бы это была обычная каменная стена, больше о Кьетте Краввере нам рассказывать бы не пришлось, разве что о его пышном погребении за счет замковой казны. К счастью, эластичная поверхность смягчила удар. Кьетт сполз по ней на пол, оставляя кровавый след, и затих.
Иван остался один на один с врагом. А враг сжимал обвисшую тушку снурла в удушающем захвате; его, вернее,
— Не вздумай бежать! Или я ему шею сверну!
Она любила убивать. Ей казалось, так она мстит за вековое унижение всего женского рода, обделенного несправедливыми богами в момент творения. И шею снурловому самцу она свернула бы без колебаний, не посмотрела бы, что он смешной, неуклюжий и слабый. И Иван, никогда прежде не демонстрировавший чудеса проницательности, взглянул в ее бешеные черные глаза — и вдруг все это понял. И отступил. То есть просто сел на пол в обнимку с кристаллом — будь что будет!
А враги угрожающе надвигались на него, высоченные, как осадные башни, мощные, как кони-тяжеловозы… И все-таки они медлили. Опасались. Потому что —
