Очень сталкерское Рождество полностью

«Эмма, мне нужно тебе кое-что рассказать.»

Мы улыбаемся друг другу, и я жестом предлагаю: Ты первая.

Она поджимает губы и кладёт руки на стол, нервно переплетая пальцы.

— Марк… Он говорил с твоим братом, чтобы узнать о тебе. Это абсолютно неприемлемо. Я выставила его за дверь. Но перед этим он рассказал, что с тобой произошло. В Йемене.

Застыв на месте, я несколько раз моргаю. Это не то, что я ожидал услышать. Беря себя в руки, я спрашиваю:

«Что именно он тебе рассказал?»

— Что ты был вынужден наблюдать, как пытали твоих друзей, но не сказал ни слова. Они не сломили тебя.

Медленно киваю. Эмма внимательно смотрит на меня, пока я объясняю:

«Нас тренировали, чтобы мы могли выдерживать пытки. Поэтому те, кто нас допрашивал, выбрали другой подход. Меня почти не трогали. Меня просто раздевали, морили голодом и заставляли смотреть.

Если я закрывал глаза, их били сильнее. Если отворачивался, их убивали. Но я не мог говорить. Если бы я сказал, что они хотели знать, погибли бы тысячи людей, поэтому я молчал и смотрел на коленях, пока нас не спасли. Но к тому моменты в живых остался только я один.»

— И ты не сказал ни слова до самого конца, — шепчет она, её глаза широко раскрыты. — Ты… Я даже не могу представить. Прости, что узнала об этом таким образом. Это была твоя история, и ты должен был сам рассказать.

Я пожимаю плечами.

«Я бы рассказал. Ничего страшного, что ты узнала это так. Это не секрет.»

— Значит… значит, с тех пор ты не можешь говорить?

Киваю.

«После того, как меня вытащили, мне приказали подробно рассосать обо всём, что случилось. Но я не смог. Я пытался и пытался, пока кто-то не понял, что со мной, и не дал мне ручку и бумагу. Психолог, которого я посещал после, сказал, что это мутизм, вызванный травмой. Физически со мной всё в порядке. Всё дело в голове.»

Губы Эммы дрожат, и она качает головой.

— Не говори так! Это звучит так, будто тебе просто нужно поменять голову или что-то в этом роде. Но это не так. Ох, Логан. Мне так жаль, что это с тобой произошло.

Когда слёзы скатываются по её щекам, я в ужасе качаю головой. Блядь, нет. Она не должна плакать из-за меня.

Всё в порядке.

Я пытаюсь её утешить, но она только качает головой, тихо всхлипывая.

Пожалуйста, не плачь.

Тихий всхлип, почти заглушённый рыданиями. Я закрываю глаза, лихорадочно пытаясь найти способ — хоть какой-нибудь, что могло бы её успокоить.

«Всё не так уж и плохо. Я могу говорить. Иногда. При определенных условиях.»

Её глаза расширяются, когда она видит мою записку, и я почти сразу жалею, что рассказал ей. Если она попросит меня доказать это, не уверен, что смогу отказать.

Но это опасно. Неспособность говорить тесно связана с моим самоконтролем. Всё перепуталось в голове во время тех пыток. Теперь мутизм означает порядок и контроль. А речь… Речь означает хаос.

А с теми чувствами, что я испытываю к Эмме, боюсь, она окажется в опасности, если я утрачу контроль.

— Ты можешь говорить? При каких условиях? — спрашивает она, вытирая щёки.

Я тяжело вздыхаю и придвигаю блокнот ближе. По крайней мере, она больше не плачет. Задача выполнена.

«Я не знаю, почему так, но, если я надеваю маску, в голове как будто что-то переключается. Будто я больше ни за что не отвечаю. Тогда — и только тогда, — я могу говорить, но вместе с этим выходит и всё остальное, что я обычно подавляю.»

— Что именно?

Я смотрю на Эмму, её большие карие глаза, полные любопытства, всё ещё блестят от слёз. Губы красные и припухшие от плача.

Мысли о том, что я хочу сделать с её губами, заставляют меня содрогнуться. Это те вещи, которые я бы сделал с ней, если бы потерял контроль.

«Это ужасно. Тебе будет небезопасно со мной.»

Она выглядит ошеломлённой моим ответом, а потом с недоверием фыркает.