– Пятак?! А, такой арготизм… В каком-то смысле это действительно была ваша ошибка. Хотя последствия ее оказались удивительно благотворны для последующей цепочки событий. – Она глядела ему прямо в глаза. – Но сейчас я здесь исключительно для того, чтобы свести те немногие негативные следствия вашего промаха к позволительному минимуму.
До Кратова наконец стало доходить, что она имеет ввиду.
– Вы пришли, чтобы… – пробормотал он и замолчал.
– Да, – сказала великанша. – У меня две дочери от разных мужчин. Но теперь у меня должен быть сын.
– Откуда вам знать?
– Я прошла обследование у лучших медиков и генетиков Эхайнора. Они дали заключение, что результатом союза человека и эхайна будет здоровое потомство, а состояние моей репродуктивной функции в настоящий момент с более чем девяностопроцентной вероятностью приведет к рождению мальчика. – Эограпп вдруг заговорила необычно торопливо, что совсем не походило на нее. И хотя слова ее были все так же официальны и суконны, интонация сделалась совершенно женской. – Ваш сын будет эхайном по рождению и воспитанию, и он унаследует ваш титул. Разумеется, вы будете допущены к участию в его воспитании в той мере, какую сочтете для себя приемлемой. Но он будет настоящим эхайном, и я посвящу ему всю жизнь. Я хорошая мать. У вашего сына не будет врагов. («Живых врагов», – подумал Кратов.) Вы не пожалеете о своем решении… Вы не смеете отказать Эхайнору!
– Янтайрн, – сказал Кратов. – Госпожа моя Авлур. Я понимаю, что вами движет долг. Но ведь вы не питаете ко мне никаких чувств, кроме священной ненависти…
– О да! – с горячностью согласилась Эограпп, – я ненавижу вас, как женщина-эхайн может ненавидеть мужчину-человека. Вы даже представить не можете, как я вас ненавижу. Моя ненависть так велика, что я согласна быть ковром для ваших ступней, когда утром вы подниметесь со своего ложа… Вы не смеете отказать мне!
– Да, светлая янтайрн, – сказал Кратов. – Кто я такой, чтобы противостоять вашей ненависти?
Темный и тяжелый зверь возник из ничего – словно клубок ночного мрака вдруг уплотнился до осязаемости и зажил собственной недоброй жизнью. Только что его здесь не было, и вот он уже есть и ступает по застланному ковром полу пружиняще бесшумно и в то же время ощутимо тяжко, ставя лапы по-кошачьи след в след. Массивная голова опущена ниже плеч, холодно-зеленые глаза посверкивают из глубоко утопленных в бугристом черепе глазниц, влажная пасть приотверста, и в рассеянном лунном свете отчетливо видны белые, с неясной желтизной, клыки. Тварь похожа на волка и на кошку одновременно, такие сейчас не водятся, а если и водились, то в те времена, когда человеку не дано было сохранять воспоминания о встрече с ними в рисунке или запечатленном слове. Откуда она взялась в комнате, зачем пришла?.. Пошевелиться и оказать сопротивление не было ни мужества, ни сил. Оставалось просто лежать, подтянув покрывало к самому подбородку, и ждать. Безвольно и оледенело. Вдруг зверь просто осмотрится и уйдет? Вдруг он травоядный… с такими-то клычищами? Но зверь вовсе не собирается уходить. Он поводит взором по углам спальни, издает негромкое рычание где-то на границе с инфразвуком – что храбрости никому не добавляет, а, напротив, отзывается постыдным томлением где-то в области желудка, – а затем с неожиданной легкостью вспрыгивает на постель. Он уже совсем близко, настолько близко, что можно ощутить смрад, сочащийся между слюнявых клыков из самой его утробы. И это ужасное, невыносимое для слуха рычание накатывает, будто волна медленного прибоя, делая всякую мысль о сопротивлении решительно безнадежной…
Кратов проснулся. Содрал с лица душное покрывало. Провел по влажному лицу ладонью. Что это за влага? Пот или слезы? Вот только этого ему сейчас недоставало… В горле першило. Похоже, он кричал во сне.
