Продрогший и злой, но окончательно избавившийся от власти кошмара, Кратов оделся, накинул куртку-анорак и вышел в холл. Шаги его тонули в некогда роскошном, а теперь вытоптанном до блиноподобного состояния покрытии.
В воздухе рассеян был запах планеты. Все миры имеют свой особый запах, и для человеческого носа они пахнут однообразно, знакомо. Такова специфика человеческого восприятия, вне Земли вычленяющего из всего спектра впечатлений самое главное, определяющее и уникальное. Для человека только Земля имеет тысячи и тысячи ароматов, все прочие миры – не в счет… Запах Авалона был тяжелым, волглым и гнилостным. Гниль была явно болотной. Будь планета обитаема, аборигены поражались бы ограниченности чутья пришельцев-землян, неспособных отличить все оттенки амбре западного полушария от разнообразия фимиамов восточного. Но аборигенов не было и в помине, а пришельцы были явно не в состоянии оценить всех прелестей местного букета, обозначая его во всем спектре емким термином «вонь». Воздухоочистители отеля работали вовсю, и тут уж ничего нельзя было поделать.
На утонченные натуры из числа вновь прибывших миазмы Авалона оказывали убийственное воздействие. Тот же Мадон темнел лицом, исходил пятнами, подносил к лицу носовой платочек и в конце концов под пустячным предлогом и вовсе убрался на «Тавискарон», где заперся в своей каюте. «Изрядный вонизм…» – неодобрительно промолвил Белоцветов и этим ограничился. «Мы не должны осуждать промысел божий», – сказал Татор без большой уверенности. Что же до Кратова, то он в своей практике нюхивал и не такое, и Авалон был далеко не самым серьезным испытанием для его носа. И то обстоятельство, что газовая оболочка планеты, не самая благоприятная для дыхания, в условиях отсутствия выбора оказывалась достаточно приемлемой для выживания, было для него самым смягчающим. Кратов видел своими глазами: большая часть встреченных им авалонцев носила дыхательные маски, а примерно треть прекрасно обходилась без них. Это означало, что здесь можно работать в достаточно комфортных условиях, а в экстремальной ситуации – эффективно выживать.
В холле под худосочной пониклой пальмой его дожидался инженер Белоцветов, только что сменившийся с вахты и потому наименее занятый из команды «Тавискарона», в компании постояльцев отеля из числа местной ксенологической миссии.
– О, доктор Кратов, – вяловато приветствовал его ксенолог Лев Ветковский. – Вам тоже не спится?
– Отчего же, спится, – сказал Кратов. – Только сны здесь какие-то странные.
– Согласен, – поддакнул Белоцветов. – Но не ждите, что я поведаю всем, что мне приснилось.
– Хотите кофе? – спросил Ветковский.
– Не откажусь… смотря что здесь называется кофе.
Ветковский подал ему дымящуюся чашку.
– Вот это, – сказал он. – Жидкость, имеющая цвет кофе, вкус кофе и запах кофе. Из чего они ее производят, вам знать вовсе ни к чему.
– Сейчас, доктор Кратов, самое время выслушать одну из ваших историй, – оживился Марк Урбанович, тоже ксенолог. – Из тех, что начинаются словами: «А вот в звездной системе такой-то»…
– С удовольствием бы послушал, – сказал Белоцветов. – Что-нибудь, для разнообразия, действительно правдивое, имевшее место в реальности. А то надоели уж ваши побасенки-побрехушки про семибатюшных семичленов с планеты Семиглавов. Такое чувство, что вся ваша работа и состоит в том, чтобы дурить друг дружку. И окружающих заодно.
– Не стану я ничего рассказывать, – сказал Кратов. – Для разнообразия. Ведь кто-то должен больше молчать, чем говорить.
– Для этого у нас есть Брандт, – ухмыльнулся Белоцветов. – Никто не умеет молчать так прилежно и самозабвенно, как он.
– А давайте поговорим об этом мирке, – предложил Ветковский.
– Давайте, – согласился Кратов.
Некоторое время все выжидательно молчали, ожидая, что он начнет первым. И напрасно. «Ну-ну, – думал Кратов не без злорадства. – Раз уж вы решили путаться у меня под ногами, так и выкручивайтесь сами. Много и энергично. А я посмотрю, что у вас получится».
– Впечатляющее вступление, – наконец не выдержал Урбанович. – Позволено ли будет и мне ввернуть? Например, о том, что именно мне здесь не нравится.
– Так уж сразу, с места в карьер! – поразился Белоцветов.
– Итак, что мне здесь не нравится? – продолжал Урбанович. – А вот что: ничего мне здесь не нравится.
– Ну-у, какая банальщина! – разочарованно протянул Ветковский. – Даже такой благодарный слушатель, как я, был заранее готов услышать что-то в этом духе. А ты застань меня врасплох, порази полетом мысли и размахом фантазии, и я тебе за это выражу свою искреннюю и, что особенно важно, безграничную признательность.
– Я существо толерантное и адаптивное, – сообщил Белоцветов. – Мои запросы не столь причудливы. «Непомерные притязания – вот источник наших горестей, и счастье жизни мы познаем лишь тогда, когда он иссякает».[9]
– Ого! – воскликнул Урбанович.
– Изрядно, – поддержал его Ветковский.
Белоцветов привстал и скромно раскланялся.
– Единственное, от чего я не в восторге, – сказал он, – так от того, что мы здесь застряли.
– Я тоже, – ввернул Кратов.
