«Меня окружает какой-то кошмар, – подумал Кратов. – Я видел кошмар во сне, а проснувшись, обнаружил, что один кошмар попросту сменился другим. Я сижу на чужой планете в компании немыслимых раздолбаев и слушаю их бессвязные беседы ни о чем. Чем темный зверь хуже того же Белоцветова? И от того, и от другого, кажется, нет спасения. Стоило ли лететь за парсеки и парсеки от Земли, чтобы подвергнуться таким истязаниям мыслей и чувств? Разумеется, никто не ожидал, что мир, словно бы в насмешку и надругательство названный Авалоном, хотя бы в небольшой степени будет соответствовать собственному имени. Сплошь и рядом в Галактике имена планетам даются не за достоинства, а вопреки изъянам. Самая жуткая планета, на которой я побывал, называлась, между прочим, Тенерита, что в переводе с магиотского означает „нежность“. Ничего, хотя бы отдаленно претендовавшего на эпитет „нежный“, там не было и быть не могло, потому что каждые полчаса все взрывалось, извергало потоки лавы и гейзеры черной кипящей жижи, и оказался я там потому лишь, что нужно было эвакуировать каких-то сумасбродов-кладоискателей, купившихся на имя, а на стационаре „Кархародон“ в ту пору сложился непредвиденный и жуткий дефицит драйверов. И более прелестных девушек, чем на планете Тартар, я в жизни не встречал: все как на подбор крупные, сильные, с длинными мускулистыми ногами, с улыбками от уха до уха, все без изъятий с высшим ксенологическим образованием, и все, так и стоит перед глазами, обожали купаться нагишом в прозрачнейших и чистейших местных озерах… К чему мне снился зверь? К чему судьба занесла меня на Авалон? Какой в том смысл?.. А может быть, и нет никакого смысла, и бесполезно его доискиваться, а все дело в том, что я подсознательно, втайне от самого себя, всеми силами удлиняю свой путь, пытаясь отсрочить неминуемую развязку чрезмерно затянувшейся истории о рациогене и экзометральных зверях. Я даже могу предполагать, чем все закончится. И мне вовсе не нравится такое завершение моего… гм… анабазиса, но неприятная особенность высшей драматургии заключается в том, что там детально расписаны не только все роли, но и финал. Так что мои жалкие попытки столкнуть строго расписанный сценарий в импровизацию и хеппенинг обречены на провал. И как бы еще режиссер не осерчал на лицедея, несущего отсебятину…»
Голос Белоцветова отвлек его от тягостных размышлений и вернул к реальности:
– …Я тоже слышал про Авалонскую Башню. Но поначалу путал с Вавилонской. А затем предполагал, что это какое-то природное образование, пока не повстречал вас.
– Собственно, с Башни все и началось, – объяснил Урбанович. – Это уж потом, много позже здесь обосновался ваш клиент, доктор Монтойя, со своими агрохимерами, когда ко всеобщему удивлению обнаружилось, что здешние ландшафты сулят некие дивные открытия в области терраформ-технологий и прикладного почвоведения. Это к вопросу о жидком дерьме… Поначалу имел место небольшой ксенологический форпост с десятком энтузиастов, которым никто не верил, от которых никто ничего не ждал, как оно, впрочем, и случилось.
– Странно, что я ничего не слышал, – сказал Кратов. – Ни о какой Башне.
– И вправду странно, – усмехнулся Ветковский. – Вам не кажется, Консул, что вы выпали из профессионального дискурса?
– Перестань, Лев, – поморщился Урбанович. – Доктор Кратов не обязан знать обо всем. Никто не обязан знать обо всем, даже тектоны. Хотя они-то как раз изо всех сил стараются ничего не упустить из виду… Вот здесь сидят три весьма приличных и уважаемых ксенолога. И пусть теперь поднимут руки те, кто слыхал, к примеру, об Эрандекском криптополисе.
Кратов с охотой поднял руку.
– Я ответственный специалист, – объявил Ветковский. – Если о чем и не слыхал, то не стану и притворяться.
– А о трансмантийных катакомбах Онатаршохана? – спросил Урбанович.
Кратов повторил свой жест. К удивлению ксенологов, к нему присоединился Мадон.
– Я работал на стационаре «Сирано де Бержерак», когда были найдены катакомбы, – пояснил тот в ответ на недоумевающие взгляды. – А потом трижды высаживался на Онатаршохане вместе с Арланом Бреннаном. Неприятное местечко, доложу я вам. Постоянный мороз по коже. Кажется, что все, кто там умер тысячи лет назад, на самом деле вовсе не умерли, а лишь дремлют и с неудовольствием поглядывают на непрошеных гостей из своих гробниц.
– Ну, допустим, – сказал Урбанович немного растерянно. – Я только хотел доказать, что никто не может быть всеведущим. Кроме Всевышнего, разумеется, который, во-первых, не только всеведущ, но столь же всемогущ, как и всепрощающ. А во-вторых, сам все это в этом мире и устроил.
– Так что там за Башня? – спросил Кратов.
Белоцветов же отреагировал в своей обычной манере:
