Но сейчас в помещении находился незнакомый и совершенно посторонний мне человек. И мне стало противно и безумно стыдно за то, что я показала перед ней свою слабость. Я приложила огромное усилие, и не без помощи мамы, заставила себя успокоиться. "Да, показала себя! Тоже мне - самая храбрая на свете... Без обезболивающих все выдержу... Дура! Хотя, может быть, правда выдержу и реабилитирую себя в глазах этой незнакомой медсестры, а что наиболее важно - в своих собственных." Эта мысль утешила меня, и я смогла ответить на несколько маминых шуток, слабо улыбнувшись. Слезы высохли, но я все еще не отпускала мамину руку. Через несколько минут в кабинет зашел тот самый врач и я мимолетно порадовалась, что он не видел моей слабости. Мама спросила его, можно ли ей остаться в кабинете и он, с улыбкой разрешил ей это. Медсестра была недовольна, но ей пришлось смириться с решением врача. Мне вкололи обезболивающее и на несколько минут нога онемела, но потом я снова стала ее чувствовать. Я подумала - может так и надо, ведь мне будут разрезать не всю стопу целиком, а только место под пальцем. Врач мне улыбнулся, взял скальпель и отошел к стопам. Он показал медсестре как правильно держать ногу, та аккуратно ее взяла, немного приподняв. Мама продолжала одной рукой гладить меня по голове, а другой аккуратно прижимала меня к столу.
Мои руки были сжаты в кулаки и лежали вдоль тела. Мама попросила меня думать о чем-нибудь приятном и хорошем. Я слегка кивнула головой и, закрыв глаза, крепко сжала челюсти. Перед внутренним взором возникло лицо лучшей подруги. Я сосредоточилась на этом образе, поэтому для меня стала полной неожиданностью, пронзившая ногу острая боль. Образ Яны исчез, и я оказалась в полной темноте. Все, что я чувствовала было болью, жестокой, отчаянной и беспощадной. Мне показалось, что я сама превратилась в один сплошной оголенный нерв. "Проклятье! И я еще думала, что знаю о боли все! Наивная, глупая девочка..." А тем временем, в ноге кто-то копался. Я не могла открыть глаза, это казалось чем-то невозможным. Все, что я могла - это лежать смирно, сжимать добела кулаки и челюсти. Теперь я понимала, что чувствовали люди в прежние века, когда их оперировали. Только вот у них во рту - был кляп, у меня его не было. В какой-то момент я подумала, что раскрошу себе зубы. Боль стала еще более невыносимой, и я резко вскрикнула. "Проклятье! Черт! Обещала же себе не кричать..." Прошло еще несколько длинных секунд, показавшихся мне вечностью и врач сказал, что мне надо передохнуть.
Я открыла глаза и по ним ударил яркий свет. Я почувствовала, что в ушах скопилась влага и что кожу на лице стянуло. Врач предположил, что мне вкололи мало обезболивающего. Мама сказала, чтобы вкололи еще, но я запротестовала. Мама взглянула на мое лицо и повторила просьбу об уколе. На мои слабые протесты она не реагировала. Я снова зажмурилась, приготовившись к неизбежной адской боли. Укол сделали, но, видимо, это был точно не мой день, потому что при уколе по моим ощущениям, попали в нерв. Я мысленно дико взвыла и еще крепче зажмурилась.
Время для меня, как будто бы остановилось. Осталось два ощущения - адская боль и невыносимо адская, при которой я вскрикивала. В какой-то момент я почувствовала, как мама с силой разжимает кулак моей правой руки, чтобы взять меня за руку. По щекам, все это время, беззвучно катились слезы. Если ад существует, то для меня это он и есть. Единственное, что удерживало меня на плаву - это образ перед моим мысленным взором. Образ моей лучшей подруги. Я была рада, что ее здесь нет, потому что, увидев меня в таком состоянии, она бы разочаровалась во мне. Так я думала в те минуты. Неожиданно ее образ стал гаснуть, и я стала цепляться за отдельные детали. Короткие рыжие волосы, большие карие глаза, светлая улыбка. Чем больше я цеплялась за эти детали, тем больше они меркли. В голове мелькнула отстраненная мысль, что я еще никогда не теряла сознания и, что если я его потеряю, то спицу, наверное, вытащат.
Из последних сил я простонала, чтобы они прекратили мою пытку, считала, что больше не выдержу. Врач и медсестра этого не услышали, а вот мама - поняла. Ее голос прозвучал, как гром. Она сказала, чтобы они прекратили и зашивали ранку. Я прошептала, что зашивать не надо, пусть просто заклеивают. Я и так отсюда выйду, главное - уйти. Медсестра мне возразила, что не зашивать нельзя, так как это маленькая, но операция. В этот момент я ее окончательно возненавидела.
