Более определенно высказывается автор V в. Стефан Византийский: «Алан-гора Сарматии» (2, с. 253). Речь идет, безусловно, о Сарматии Азиатской, ибо здесь же говорится об Албании около восточных Иверов, т. е. о Кавказе. Еще один римский писатель начала V в. Маркиан сообщает любопытные данные, не подвергавшиеся критическому анализу и попытке осмысления: «Река же Рудон течет из Аланской горы; у этой горы и вообще в этой области живет на широком пространстве народ алан-сармат, в земле которых находятся истоки реки Борисфена, впадающей в Понт. Землю по Борисфену за аланами населяют так называемые «европейские хуны» (3, с. 279). «Алан-гора Сарматии» и «Аланская гора» (или горы. — В. К.) Стефана Византийского и Маркиана — это уже явно Кавказские горы в их срединной части. Наиболее ценно и информативно свидетельство Маркиана о реке Рудон, вытекающей из Аланской горы, ибо термин «Рудон» может быть филологически осмыслен как первоначальное «Арудон», с последующим отпадением (в источнике) гласной «а». В таком случае имеем дело с реальной рекой Ардон, действительно вытекающей из глубины Кавказских гор по Алагирскому ущелью и впадающей в Борисфен — Терек, изливающийся не в Понт (Черное море. — В. К.), а в Каспий. Обитание народа алан-сармат на «широком пространстве», прилегающем к Аланским горам, — в Предкавказье — факт установленный, о нем мы говорили в главе III.
Гуннское нашествие конца IV в. имело огромное значение для последующей истории не только Северного Кавказа, но и всей Юго-Восточной Европы. Длившаяся много веков доминация древних иранцев в среднеазиатских, прикаспийских, северокавказских, причерноморских степях закончилась. «Великий пояс степей» перешел в руки кочевников — тюрок. Островки древних иранцев уцелели лишь на периферии этого «великого пояса» в Средней Азии, на севере Поволжья в зоне лесостепи, в южной части Крыма; наиболее значительный их массив сохранился на территории Северного Кавказа, отделенной от степи Кубанью и Тереком. Видимо, сюда был направлен основной аланский миграционный поток с севера, и плотность населения с V — начала VI вв. стала быстро увеличиваться за счет притока алан-танаитов и алан Средней Азии. Смена ареалов обитания и новые природные условия не обеспечивали дальнейшее ведение скотоводческого хозяйства и побуждали вчерашних кочевников оседать на землю и переходить к новой хозяйственной системе, сочетавшей скотоводство с оседлым земледелием (4, с. 61). Археологически эти процессы представлены множеством аланских городищ предгорной равнины, имеющих зачастую мощные культурные слои от первых веков нашей эры до предмонгольского времени. Городища сопровождаются обширными катакомбными и грунтовыми могильниками; после гуннского нашествия погребальный обряд аланского населения стабилизируется и нивелируется, катакомба с дромосом, ориентированным перпендикулярно камере, становится преобладающей и характерной. Сходное нивелирование и стандартизация наблюдаются и в некоторых особенностях материальной культуры (напр. керамики) на всей территории. Все это косвенно свидетельствует о происходящих процессах сближения разных этнокультурных групп — не только сармато-аланских, но и аборигенных.
В закубанских и затеречных степях хозяйничали кочевники — тюрки, оставшиеся на Северном Кавказе после ухода основной массы гуннских орд на Запад. Видимо, за счет притока новых контингентов кочевников с севера и северо-востока в VI в. военно-политический вес ранних тюрок в северокавказских степях сильно возрос, на Северо-Восточном Кавказе наряду с уже упоминавшимся гуннским царством в Дагестане (возможно, оставившим свои следы в местной топонимике, 5, с. 171–176), складывается племенное объединение гуннов-савир, на Северо-Западном — утигуро-болгарское объединение. Оказавшись в непосредственном соседстве, аланы вступают в контакты с болгарами и савирами, начинается период длительного взаимодействия. Чутким индикатором в таких случаях является язык. В осетинском зарегистрированы сотни тюркизмов, «они пронизывают все сферы лексики, начиная от бытовых и хозяйственных понятий…, уже теперь можно сказать, что в заимствованной лексике осетинского языка тюркский элемент занимает первое место» (6, с. 23). Разумеется, подобная картина не случайна, в ней — история вековых связей алан с тюркскими народами, начавшаяся в V–VI вв. Влияния были взаимными: в именник болгарских ханов VII в. проникли такие иранские имена, как Аспарух, Безмер, Гостун, Кардам, Кубрат, Омуртаг, Охшин (7, с. 247). Болгары Северо-Западного Кавказа вошли в осетинский нартский эпос под этнонимом «агуры», причем в эпосе они неизменно изображаются как многочисленное войско врагов (8, с. 103–104).
