Я: «Кто тебе это позволил? Или кучер оставил лошадь у поилки?»
(Жена нередко грозит, что побьет его выбивалкой за шалости.)
На этом пришлось прекратить разговор.
На улице Ганс разъяснил мне, что конки, мебельные фургоны и угольные повозки – все это «аистиные ящики».
Он явно подразумевает беременных женщин. Садистский порыв Ганса, раскрытый в беседе с отцом, должен иметь прямое отношение к нашей теме.
«Двадцать первое апреля. Этим утром Ганс пересказал очередную фантазию – мол, поезд отправлялся в Лайнце, а они с его «лайнцской бабушкой» ехали на станцию Гауптцолламт. «Ты, папа, еще не сошел с моста, а второй поезд был уже в Санкт-Вайте[174]. Когда ты спустился, поезд уже пришел, и мы вошли в вагон».
(Вчера Ганс был в Лайнце. Чтобы попасть на платформу, от которой поезда отправляются, нужно перейти по мосту. С платформы видны рельсы до самой станции Санкт-Вайт. Но в целом тут присутствует какая-то путаница. Возможно, сначала Ганс воображал, что уехал с первым поездом, на который я опоздал, а второй поезд пришел из Санкт-Вайта, и я уехал на нем следом за Гансом. Впрочем, затем он частично изменил эту фантазию о бегстве, и у него вышло, что мы оба уехали со вторым поездом.
Данная фантазия имеет отношение к последней неистолкованной, по которой мы в Гмундене потратили слишком много времени на переодевание в вагоне и не успели покинуть поезд.)
После обеда мы вышли из дома. Ганс внезапно бросился обратно, едва показался парный экипаж, в котором я не заметил ничего необыкновенного. Я спросил, что стряслось, и он ответил: «Я испугался, потому что лошадки такие гордые были. Они могли упасть». (Кучер натягивал поводья, сдерживая лошадей, и животные шли мелким шагом, вскидывая головы; со стороны казалось, что они и вправду идут «гордо».)
Я уточнил, кого он на самом деле считает гордым?
