Я: «Значит, ты считаешь себя их мамой?»
Ганс: «Я и есть мама».
Я: «А что ты делаешь со своими детками?»
Ганс: «Кладу их спать к себе, мальчиков и девочек».
Я: «Каждый день?»
Ганс: «Конечно».
Я: «Ты разговариваешь с ними?»
Ганс: «Когда не все помещаются в постель, я кладу часть на диван, а других в детскую коляску. Если кто остается, я отношу их на чердак и кладу в ящик; а кто не поместился, тот ложится в другой ящик».
Я: «Значит, ящики были в Гмундене на чердаке?»
Ганс: «Да».
Я: «Когда у тебя появились дети, Ханна уже родилась?»
Ганс: «Да, уже давно».
Я: «По-твоему, откуда взялись эти детки?»
Ганс: «Ну, от меня»[182].
Я: «Но тогда ты еще не знал, что дети рождаются от взрослых».
Ганс: «Я думал, что их приносит аист». (Очевидная ложь и увертка[183].)
Я: «Вчера ты брал в постель Грету, но ты ведь знаешь, что мальчик не может иметь детей».
Ганс: «Ну да, знаю, но все-таки в другое».
Я: «Откуда вообще взялось имя Лоди? Ни одну настоящую девочку так не зовут. Может, она – Лотти?»
Ганс: «Нет, Лоди. Я не знаю откуда, но имя-то красивое».
Я (шутливо): «Может, ее полное имя – Шоколоди?»
Ганс (сейчас же): «Нет, Сервелоди[184], я так люблю сосиски, сервелат и салями».
Я: «Послушай, а твоя Сервелоди не похожа на ка-ка?»
Ганс: «Да, похожа».
Я: «Как выглядит ка-ка?»
Ганс: «Они черные. Вот такие». (Показывает на мои брови и усы.)
Я: «А еще какие? Круглые, как Сервелоди?»
Ганс: «Да».
Я: «Когда ты сидишь на горшке и из тебя выходят «ка-ка», ты думаешь, что у тебя рождается ребенок?»
Ганс (со смехом): «Да, на улице и дома».
Я: «Вспомни ту историю с конкой и падением лошади. Повозка схожа с «аистиным» ящиком, верно? А когда черная лошадь упала, то смотрелось как…»
Ганс (перебивает): «Как когда появляются дети».
Я: «А о чем ты думал, когда она начала шуметь ногами?»
Ганс: «Ну, когда я не хочу садиться на горшок, когда хочу играть, я топаю ногами вот так». (Тут же топает.)
Вот почему он так сильно интересовался, хотят или не хотят взрослые заводить детей.
Ганс сегодня весь день играл в багажные ящики, то заполняя их, то разгружая, он хочет игрушечную повозку с такими ящиками. Во дворе таможни его больше всего интересуют погрузка и разгрузка. Он и пугался сильнее всего в те мгновения, когда груженая повозка отъезжала. «Лошадки упадут»[185]. О воротах таможни он говорил как о «дырках» (первая, вторая, третья и т. д. дырка), а теперь говорит о «задней дырке» (anus).
Страх почти совершенно прошел. Ганс старается оставаться вблизи дома, чтобы тут же ускользнуть обратно, если что-то его напугает. Но он больше не вбегает в дом и все время остается на улице. Его болезнь, как известно, началась с того, что он в слезах вернулся с прогулки, а когда его повторно отправили гулять, дошел только до станции Гауптцолламт, от которой виден наш дом. При родах жены его, конечно, удалили, и его нынешнее беспокойство, мешающее отдаляться от дома, отражает тогдашнюю тоску по матери».
* * *«Тридцатое апреля. Ганс снова играет со своими воображаемыми детками, и я спросил его: «Выходит, твои детки еще живы? Ведь ты знаешь, что у мальчиков не бывает детей».
