Сейчас обстановка такова — после всех арестов и отъездов любое сопротивление может утонуть в мертвящей тишине. И всего этого власти добились планомерно, постепенно, за несколько последних лет. Опять предложили уезжать Гастеву. Почему-то не хотят его сажать. Из-за отца, что ли. (Его отец был видным деятелем первых лет советской власти.) Да и у Толи с Ларой была альтернатива. Что для меня дополнительно тяжко, что я не поехала к Ларе в ту же минуту. Чувствовала себя, конечно, плохо. Но — и страх, так глубоко въевшийся страх; а может, и вообще свойственный моей слабой натуре.
Так как Лару на следующий день вызывают на допрос, а мне надо было уезжать, то я, вернувшись в Москву, заехала к Герчукам — старым друзьям Лары (Юрий Гер-чук — искусствовед, его жена Марина Домшлак — архитектор-реставратор), — чтобы кто-нибудь из них завтра поехал в Карабаново. Вечер прошел у них. Вспоминали о друзьях молодости: Синявском и Даниэле, Боре Шрагине, Игоре Голомштоке (искусствовед), Толе Якобсоне (литератор-переводчик). Иных уж нет, а те далече…
Она наняла во Владимире адвоката. Старый запуганный еврей с помятым лицом. «За что посадили?» «Он открыто говорил о своем отрицательном отношении к советской власти». «Что же вы ему не объяснили, что нельзя так. Думай себе что хочешь, но говорить это нельзя». Оживился при фамилии Лары: «Вы из наших». Позвонили в следственный отдел с просьбой о разрешении адвокату присутствовать во время следствия из-за резкого снижения слуха у Марченко. Ответили отказом — «он слышит хорошо».
Два дня назад напротив их дома в Карабанове демонстративно дежурила машина с гэбистами. Лара подходит к дому, а соседка на перекрестке ее торопит: «Беги, Лариса, домой, вон целый день машина стоит». В дом они не заходили, но обошли всех соседей — напугать, чтобы не помогали, не сочувствовали.
Справа от дома Лары жила местная общественница («уличком»), которая всегда была к Ларе с Толей враждебна. Они долго в ее доме сидели, уж, наверно, много чего друг другу порассказали. Слева — соседи хорошие, встретили оперативников враждебно: «Не знаем никаких плохих дел, люди они хорошие, работящие, вежливые. Дети наши дружат и будут дружить. Кто бывает? Мы за другими не следим, не любопытствуем». Все сразу рассказали Ларе, а наутро принесли картошки. «Это кто у тебя, Лариса, подруга? Хорошо. А то тяжко одной. Тоска. А он-то, бедолага, что сейчас передумывает, как об вас душа у него болит».
ГБ: «Мы установили на основании графологической экспертизы, что часть рукописей выполнена вашей рукой. На рукописях Марченко есть ваша правка. Я должен предупредить вас, что правка рукописи расценивается как соучастие».
Лара: «Это черновики. Черновики нельзя никому инкриминировать».
Он: «Мы относимся к черновикам по-разному. Если человек в первый раз обвиняется в антисоветской деятельности, то мы можем и не приобщить их к делу. Но Марченко — рецидивист. Случайностью или просто выражением своих мыслей мы эти рукописи считать не можем».
На тридцать из сорока вопросов Лара отказалась отвечать. Но после перерыва, когда Лара пошла поесть и вернулась, другой следователь (Плешков?) спросил: «А как ваша фамилия?» «Богораз-Брухман, двойная фамилия». «А с каких пор вы стали Тарусевич?» (Статья «Третье дано», опубликованная в журнале «Континент», была подписана двумя фамилиями — Марченко и Тарусевич.)
«Вот здесь я и растерялась, — рассказывала Лара. — Они меня подловили. Прямо я им, конечно, ничего не подтвердила, и протокола я им, разумеется, не подпишу, но как-то получилось, что у меня с ними есть нечто вроде общего понимания, что именно я и есть Тарусевич. Я не могу точно сказать как, но так получилось».
