В тылу у большевиков было не лучше. 24 апреля поднял восстание против советов атаман Григорьев и, находя живой отклик в населении, вскоре занял Елисаветград, Знаменку, Александрию, подходил к Екатеринославу. Для борьбы с ним направлены были резервы сов. Южного фронта… Нарастало столкновение между сов. властью и Махно, отражавшееся на положении Приазовского фронта… Украйна кишела повстанческими отрядами во главе с многочисленными атаманами, не признававшими никакой власти, гулявшими по тылам, расстраивавшими сообщения, осаждавшими не раз и самый Киев. Московские «Известия» констатировали вообще во всей прифронтовой полосе целый ряд «контрреволюционных вспышек», в которых принимали вооруженное участие «не только кулаки и черносотенцы, но и некоторые группы обманутых (!) середняков и бедняков». Причины этого явления официоз видел в бесчинствах советских войск, в тяжести поборов и разверсток и в «самодурстве опьяненных властью помпадуров».
Большевистские армии явно и быстро разлагались.
Начало мая было резким поворотным моментом в судьбах Вооруженных сил Юга. Фронт большевистский дрогнул, и все наши армии – от Каспийского моря до Донца и от Донца до Черного моря – были двинуты в решительное наступление.
27 мая по поручению Парижского совещания в Екатеринодар приехали: ген. Щербачев, Аджемов и Вырубов – как писал кн. Львов – для того, чтобы «облегчить (мне) трудную задачу ориентировки в сложной мировой политической жизни». Конкретно вопрос был поставлен о необходимости немедленного подчинения моего адм. Колчаку. Со мной беседовали отдельно ген. Щербачев и потом Аджемов с Вырубовым. К удивлению своему, я не чувствовал в их речах никакого пафоса, скорее некоторое смущение – то ли в силу пошатнувшегося положения Восточного фронта наряду с развивающимися успехами армий Юга, то ли потому, что принятая на себя миссия казались им исключительно трудной и щекотливой. Ген. Щербачев был вообще краток и, передав сущность вопроса, сослался на предстоящее более детальное выяснение его своими спутниками.
Мотивы, которые они приводили в пользу подчинения, сводились, в общем, к следующему: 1) мощь Сибирских армий и огромная, освобожденная ими от большевиков территория, подчиненная адм. Колчаку; 2) впечатление, произведенное на правительства и общественное мнение Европы быстрым выходом Сибирских войск к Волге; 3) ожидающееся официальное признание союзными правительствами адм. Колчака при условии объединения в его лице всей Верховной власти; 4) наконец, признание Всероссийской власти сделает невозможным признание власти советской и обеспечит нам борьбу с сепаратными течениями.
О признании адм. Колчака союзниками в случае подчинения ему Юга Аджемов и Вырубов заявили в форме категорической, ген. Щербачев – с большей осторожностью: «Союзные представители делали намеки…»
Единственным «документом», причем несколько условным, было обращение Клемансо. Казалось странным, что екатеринодарские представители союзников никогда не подымали этого вопроса в разговорах со мною.
Я предложил парижским представителям ознакомить с их поручением Особое совещание, а последнему обсудить его и дать мне свое заключение.
Весть о предложении прибывшей из Парижа миссии быстро распространилась и вызвала большое возбуждение в политических кругах. Общественные настроения нашли несомненно отражение в памятном для участников заседании Особого совещания в день 28 мая…
В сентябре 1919 г. получено было письмо Верховного правителя, в котором он, препровождая свой указ от 11 июня, писал мне:
«Для обеспечения создавшегося ныне единства Русской армии, ведущей борьбу против большевиков… по моему предложению Совет министров издал закон о создании должности заместителя Верховного Главнокомандующего, после чего я указом назначил Вас моим заместителем.
Таким образом, я считаю, что преемственность Верховного командования будет обеспечена. Я решил этот вопрос только в отношении армии, ввиду его спешности; что же касается до преемственности власти Верховного правителя, то я оставляю это положение открытым, ввиду большой политической сложности его».
Лояльность Омского правительства и сердечные, искренние отношения адмирала Колчака создали простые и легкие взаимоотношения. Так было до декабря, когда от Верховного правителя получена была последняя телеграмма[114]:
«Обстановка требует предоставления ген. Деникину всей полноты власти на занятой им территории; я прошу передать ген. Деникину полную уверенность мою, что я никогда не разойдусь с ним в основаниях нашей общей работы по возрождению России».
Эти слова таили в себе гораздо более серьезный смысл, чем тот, который давало их начертание. Но судьба могла ведь изменить свой трагический ход – и я не огласил этого сообщения.
Между тем на Востоке начиналась уже великая драма сибирских армий и приходила к концу личная драма их вождя.
