Очищение полностью

— Выходит, Алиде не голодала, раз она не воровала зерно?

Та лишь слушала радио, что-то напевала и очищала дольки чеснока. Шелуха начала падать на фотографию. Под фотографией лежала газета «Новости Нэлли», на логотипе которой выделялся темный силуэт старой женщины. Зара выдернула штепсель из радиорозетки. Гуденье холодильника нарушало тишину, дольки чеснока со стуком падали в миску, штепсель жег руку Зары.

— Не пора ли девушке успокоиться и сесть?

— Где она воровала, скажите?

— На поле. Его видно в окно. Почему тебя интересуют проделки воров?

— Оно относится к этому дому? Это поле?

— Нет, к колхозу.

— А раньше?

— Это был дом фашистов.

— Разве Алиде фашистка?

— Я была передовой коммунисткой. Почему девочка не садится? У нас гости обычно садятся, когда их просят, или уходят.

— Если Алиде не была фашисткой, когда же вы переехали в этот дом?

— Я здесь родилась. Включи снова радио.

— Я что-то не понимаю. Выходит, ваша сестра воровала на собственном поле?

— Нет, на колхозном поле. Включи радио, девочка. У нас гости не ведут себя как хозяева. Может, в ваших краях это и принято.

— Извините, у меня не было намерения быть дерзкой. Меня только интересует история вашей сестры. Что с ней было дальше?

— Ее отправили отсюда. Но почему тебя интересует история воровки? Обычно истории воров интересуют других воров.

— Куда ее отправили?

— Куда у нас обычно отправляли врагов народа.

— И что же дальше?

— Что дальше?

Алиде встала, отодвинула тростью Зару подальше от радио и снова включила штепсель.

«… раб нуждается в кнуте и в прянике…»

— Что же с ней потом случилось?

Фотография покрылась чесночной шелухой. Радио звучало так громко, что шелуха подпрыгивала.

— А как же Алиде оставили здесь, хотя сестру увели? Разве вас не считали неблагонадежной?

Алиде сделала вид, что не слышит, лишь крикнула:

— Подбрось в печку дров!

— Имелся ли у Алиде обеспеченный тыл? Была ли она уважаемым членом партии?

Горка чесночной шелухи приблизилась к краю стола, шелуха стала падать на пол. Зара сделала радио тише и заслонила его собой.

— Итак, была ли Алиде идейным товарищем?

— Я была убежденным коммунистом и таким же был мой муж, Мартин. Он был парторгом. Старого эстонского коммунистического рода, а не из более поздних притворщиков. Мы получали медали. Нам давали почетные грамоты.

Громкий крик, перекрывший звук радио, вырвался из груди Зары, она почти задыхалась, приложила руки к сердцу, чтобы успокоиться, и расстегнула пуговицы халата — стоящая перед ней женщина больше не казалась ей прежней, той, которая благодушно плела всякую всячину. Это была холодная и твердая женщина, от нее нечего ждать помощи.

— По-моему, тебе надо идти спать. Завтра надо подумать, что делать в связи с твоим мужем, если ты еще помнишь эту свою проблему.

Под одеялом в передней комнатке Зара все еще задыхалась. Алиде признала бабушку. Но бабушка не была ни воровкой, ни фашистом. Или все же была? Из кухни послышался хлест мухобойки.

У меня здесь чашка Ингель. Хотел бы еще ее подушку, но Алиде не дала.

Она опять старается уложить волосы так же, как Ингель. Может, она хочет порадовать меня, но не получается, она выглядит нелепо. Я не могу сказать ей это ведь она готовит мне еду и все прочее. Если она обидится, она не разрешит мне иногда выходить отсюда. Она не показывает свою злость, только не приносит еду или не выпускает. Последний раз я два дня голодал, она тогда рассердилась на то, что я попросил принести ночную рубашку Ингель. Хлеб у меня кончился.

Когда она разрешает мне выйти из своего укрытия, я стараюсь быть ей приятным, говорю что-то забавное, мы немного смеемся, хвалю ее еду, это ей нравится. На прошлой неделе она приготовила торт из шести яиц. Я не спрашивал, как она такое количество яиц ухитрилась вбухать, но она лишь поинтересовалась, не лучше ли этот торт, чем выпечка Ингель. Я ничего не ответил. Надо теперь придумать, что бы такое лестное ей сказать.

Я здесь лежу и возле меня пистолет «Вальтер» и нож.