Беззубый рот жевал кусочек хлеба. Алиде поставила на крыльцо баночку меда.
На косяке двери болтались пучки трав, а возле них таращился ворон. Алиде испугалась его, в детстве их пугали, что вороны — это заколдованные люди. Целая воронья стая каркала во дворе, когда она впервые оказалась здесь после того, как отец Марии ударил себя топором по ноге. Старуха тогда приказала всем выйти, а сама осталась с отцом в комнате. На кухне детям не понравилось, там странно пахло, и нос Алиде заложило. На столе стояла большая банка мушиных личинок для залечивания ран.
Ворон прыгал позади скамьи по шелестящим веткам деревьев, и бабка кивнула ему, как бы здороваясь. Солнце сияло, но во дворе у бабки всегда было зябко. За открытой дверью виднелась темная кухня. В прихожей была гора подушек. Наволочки белели в темноте. Кружевные края перемежались светом и тьмой. Наволочки умерших. Бабка Мария собирала их.
— У вас были гости?
— Здесь всегда бывают гости, изба полным-полна.
Алиде отодвинулась подальше от двери.
— Могут наступить плохие дни для сенокоса, — продолжила старуха, засунув в рот очередной кусочек хлеба. — Но это, наверно, тебя не интересует. Слышала ли Алиде, что говорят вороны?
Алиде вздрогнула. Бабка засмеялась, ворон не слышно уже много дней. И она была права. Алиде поискала глазами птиц, они летали вокруг, но совершенно беззвучно. За домом послышалось мяуканье старухиной истекающей похотью кошки, и бабка позвала ее к себе. Кошка в тот же момент появилась рядом с бабкиной палкой, и бабка подтолкнула ее к Алиде.
— Она хочет, — сказала Мария и прищурила гноящиеся глаза на Алиде, которая покраснела. — Так вот оно и бывает. В такие дни и вороны молчат, но похоть кошки не утихает.
Что бабка подразумевала под «такими днями»? Что погода испортится, что будет плохой урожай и голод, или она говорила о происходящем в России? Может, о жизни самой Алиде? Должно ли что-то случиться с Хансом?
Кошка терлась о ноги Алиде, и она протянула руку погладить ее. Кошка собралась цапнуть ее за ладонь, и Алиде поспешно убрала руку. Бабка засмеялась. Это был невеселый смех, понимающий и умалчивающий одновременно. У Алиде закололо в руке, потом стало колоть во всем теле, как будто на нем были соломинки, которые хотели проткнуть кожу, а мысли ее обратились к тому, как это она решилась отправиться вечером к бабке Крел, хотя Ханс остался дома наедине с Ингель. Отец и мать отправились в гости по соседству, а она тут рассиживает. Когда она вернется домой, Ханс будет еще сильнее пахнуть мужчиной, а Ингель — женщиной, как всегда после их мгновений вдвоем, и от этой мысли еще сильнее закололо под кожей. Алиде перенесла тяжесть с одной ноги на другую, бабка Мария встала и пошла в дом, закрыла за собой дверь. Алиде не знала, нужно ли ей уйти или остаться ждать, но бабка скоро вернулась с маленьким коричневым пузырьком в руках и с какой-то скрытой усмешкой в уголках губ. Алиде взяла пузырек с заветной жидкостью. Когда она закрыла за собой калитку, бабка крикнула вслед:
— У этого парня черная грудь!
— Смогу ли я…
— Когда сможешь, когда нет.
— Неужели вы не видите ничего другого?
— Девочка, милая, на почве безнадежности растут чахлые цветы.
От дома бабки Алиде почти бежала, вальдшнепы летали над полем длинными кругами, а пузырек, полученный у нее, нагревался в руке, хотя пальцы при этом оставались холодными. Неужели никакая сила не может прекратить эту саднящую боль в груди?
Во дворе хлопотала Ингель, которая набирала воду из колодца, косы ее расплелись, щеки раскраснелись, на ней была лишь нижняя юбка. В постели Алиде поджидала книга «Цветы черемухи», а в постели Ингель ждал мужчина. Почему все было так несправедливо?
Алиде не успела испробовать эффективность напитка бабки Крел. Его нужно было подмешать в кофе, но на следующее утро Ингель как раз перестала пить кофе и выбежала во двор сообщить: свершилось, то, против чего предназначалось зелье старухи. Ингель ждала ребенка.
Когда осенью 1939 года балтийских немцев пригласили в Германию, одна из школьных подруг сестер пришла попрощаться. Она собиралась лишь съездить и посмотреть на страну, которую никогда не видела, и по возвращении обещала рассказать, какая она, эта Германия, на самом деле. На ее проводах внимание Алиде было приковано к тому, как рука Ханса обвивалась вокруг талии Ингель и затем оглаживала ее живот. Воркование слышалось даже во дворе, и Алиде только стискивала зубы.
