Приступившая к выполнению своих обязанностей новая администрация обладала интеллектуальным потенциалом, который отличался, скорее, прагматизмом, а не приверженностью к какой-либо идеологии и опирался на поддержку самого незначительного за всю историю выборов XX века большинства выборщиков (чуть более половины процента). Как и сам президент, его помощники были сторонниками активных действий. Ими двигало желание разрешить текущие кризисы и страстное стремление принимать действенные меры. Архивные документы показывают, что они не провели ни одного совещания, посвященного повторному рассмотрению доставшейся им в наследство проблемы присутствия во Вьетнаме, и не задавались вопросом, в какой степени Соединенные Штаты должны нести ответственность за происходившее в этой стране и в какой мере присутствие американцев во Вьетнаме отвечает национальным интересам США. Нет, они просто действовали. Как выяснилось впоследствии, в бесчисленном количестве служебных записок, протоколов дискуссий и предлагавшихся в рабочем порядке возможных вариантов не было ни одного долгосрочного прогноза, тем более — хотя бы наметок долгосрочной стратегии. Более того, политический курс вырабатывался спонтанно и резко менялся едва ли не каждый месяц. Когда спустя годы одного из работавших тогда в Белом доме чиновников спросили, как в 1961 году определялись американские интересы в Юго-Восточной Азии, он ответил, что те «были попросту выдуманной и не подвергаемой никакому сомнению данностью». Фактически, данностью было то, что мы должны остановить продвижение коммунизма, где бы таковое ни происходило, а Вьетнам в то время был как раз линией противостояния систем. Если коммунизм не остановить там, в следующий раз в каком-либо другом месте он окажется еще сильнее.
В 1951 году, молодым конгрессменом, Кеннеди сам посетил Индокитай и пришел к выводу, очевидному для большинства американских наблюдателей: чтобы остановить нашествие коммунистов на Юг, необходимо «настроить местное население против комми». Чтобы заставить действовать, «не руководствуясь и даже вопреки естественным национально-освободительным целям, одних идеологических заклинаний недостаточно». Ужасающий факт, однако, состоит в том, что за все время своего безрассудного присутствия во Вьетнаме американцы постоянно предсказывали конечный результат, но действовали вопреки собственным прогнозам.
К 1956 году Кеннеди обратился к традиционной риторике «холодной войны» и теперь меньше говорил о «сильном чувстве национального самосознания» и больше о принципе домино, представляя его в различных образах: так, Вьетнам был «краеугольным камнем свободного мира в Юго-Восточной Азии, замковым камнем арки, перемычкой плотины». К традиционному списку соседей, которые падут, «если красный поток коммунизма затопит Вьетнам», он добавил Индию и Японию. Такая риторика заставила президента сделать два фальшивых вывода: Вьетнам является «испытательным полигоном демократии в Азии» и «проверкой американской ответственности и решимости в Азии».
За две недели до того как Кеннеди вошел в Белый дом, советский лидер Никита Хрущев выдвинул самый решительный вызов того времени, заявив, что «национально-освободительные войны» должны стать движущей силой распространения коммунистической идеи. Он сказал, что эти «справедливые войны», где бы они ни велись, на Кубе, во Вьетнаме, в Алжире, получат полную поддержку со стороны Советского Союза. На это Кеннеди дал ответ в речи при вступлении в должность, с тревогой напомнив о необходимости защиты свободы «в момент, когда ей угрожает максимальная опасность».
