Роман известного грузинского прозаика Г Дочанашвили — произведение многоплановое, его можно определить как социально-философский роман. Автор проводит своего молодого героя через три социальные формации: общество, где правит беспечное меньшинство, занятое лишь собственными удовольствиями: мрачное тоталитарное государство, напоминающее времена инквизиции, и, наконец, сообщество простых тружеников, отстаивающих свою свободу в героической борьбе. Однако пересказ сюжета, достаточно острого и умело выстроенного, не дает представления о романе, поднимающем важнейшие философские вопросы, заставляющие читателя размышлять о том, что есть счастье, что есть радость и Какова цена человеческой жизни, и что питает творчество, и о многом-многом другом.
Художник А. ЦВЕТКОВ
© Оформление. Послесловие. Издательство «Известия» 1987 г.
Председатель редакционного совета
Первый заместитель председателя
Заместитель председателя
Ответственный секретарь
Члены совета:
Ануар Алимжанов, Лев Аннинский, Альгимантас Бучис,
Василь Быков, Юрий Ефремов, Игорь Захорошко,
Наталья Иванова, Наталья Игрунова, Юрий Калещук,
Николай Карцов, Алим Кешоков, Юрий Киршин,
Григорий Корабельников, Георгий Ломидзе,
Рафаэль Мустафин, Леонид Новиченко, Александр Овчаренко,
Борис Панкин, Вардгес Петросян, Юрий Суровцев,
Бронислав Холопов, Константин Щербаков,
Камиль Яшен
Тьма была еще густой, лишь на одном краю неба поредела едва приметно. После дождя с листа на лист тихо скатывались капли, и промокший, продрогший Беглец, настороженный, чутко вслушивался в иссякавшие шорохи. Лишь бы не топот копыт — никакой другой звук его не страшил. Все мерещился преследователь, и, обессиленный, он до боли впивался пальцами в мокрые сучья. В ночной темени его не обнаружили б, так прижался он к стволу, притаился, но сейчас, когда заерзал, окоченев от колкого рассветного холода, в поблекшем мраке явственно обозначилась его темная подрагивающая фигура. Сон заволакивал глаза, необоримо гнул ему голову. Хорошо хоть, сидел, давая роздых до крови сбитым ногам — изнурил подъем сюда, в эти горы. Здесь, на дереве, его и собаки не достали б, — правда, лая и не слышалось. И страх отпустил, зато сразу напомнил о себе голод. Пошарил озябшими пальцами за пазухой, выудил корку хлеба. Неторопливо обгрызал ее, смакуя, продлевая сладостный вкус, но невелика была краюшка, скоро подъелась, и голод пронял еще сильнее. Взгляд Беглеца невольно потянулся к деревне — там собирался раздобыть еду. Из поблекшей тьмы уже выплывали дома. Снова огляделся, и внезапно обуял непонятный страх; нет, не гонитель страшил, наводило жуть что-то иное — как странно светало, необычно и странно… Никогда не видал он, чтоб листья очертались так зримо, так резко, и ограды подобной нигде не встречал — на глазах становилась она неприступной, обретала мощь в призрачном свете. И из сумрачной дали подступали деревья, могучие камни величаво и мерно из земли выступали… И страшным, леденящим был ветер — такого под утро не бывало нигде… И тени… как тревожно метались тускло-смутные жуткие тени, увлекаемы ветром… так тревожно…
Не вынес, не выдержал больше, спрыгнул с дерева и направился к ближайшему дому. У ворот помедлил, вскинул голову и, раздув ноздри, опасливо втянул воздух. Шагнул во двор, бесшумно миновал хлев и набрел на каменное строеньице. Внутри оно показалось замкнутым, до того притаенным, что у Беглеца потемнело в глазах, он без сил, без воли опустился прямо на пол. Когда отошел немного, поогляделся. Холод не прохватывал здесь так остро, но через темные стекла в оконцах сочился жутковато мрачный свет.
Внезапно в ребра впились леденящие иглы: почудилось — кто-то дышит рядом во тьме. Подумал было — это он сам, но когда испуганно затаил дух, явственно услышал чье-то дыхание. И вскричал ошалело, протирая глаза:
— Кто тут?
— Я, это я.
Мирный был голос, утишающий, и все же Беглец отполз к стене, припал к ней спиной, напружинился весь, словно жаждал пробить ее толщу; и хотя тщетно было усилие, взбодрило оно и придало чуточку сил — малых, чтобы встать, но на вопрос достало:
— Кто ты?..
— Хозяин дома.
— А чего тебе тут надо?
— Это ты меня спрашиваешь?
Смутился Беглец и от смущения успокоился чуть. Человек говорил мягко, тихо, и пришелец обмяк:
— Я… — он приложил руку к груди. — Я очень виноват, забрался сюда, но…
— Ничего, замерз, наверно…
— Да, знаете, так продрог и…
— Знаю, знаю, верю.
— И вообще я…
— Хорошо, хватит, — ласково прервал человек. — Хватит, успокойся.
