— Без сомнения, мой полковник, но живопись глубока и ограничена в своем процессе. Возьмите хотя бы архитектонику. — Женщина воодушевилась, игриво повела глазами, отблеск свечи сверкнул в ее серьгах. — Архитектоника — это же целая организация, а колорит! И экспозицию нельзя игнорировать. Двадцать.
Что-то происходило непонятное.
— Поистине, поистине, высокочтимая сударыня, — согласился полковник Сезар. — Просто мы еще не касались композиции, кто посмеет ее отрицать! Семь. Получите из этого мешочка.
— Вы и фактуру упустили, мой полковник, фактуру, — женщина двусмысленно улыбнулась. — Весьма существенно, откуда падает свет, с какой стороны. Восемнадцать.
— Семь.
— Восемнадцать, и не меньше, — капризно заупрямилась женщина.
— Семь! Сказал — семь!! — вышел из себя полковник и вскочил. Все окаменели: другой человек был перед ними — полыхавший, испепелявший. — Семь драхм, трижды сказал тебе — семь, падла!
— Успокойтесь, полковник, — женщина прижала руку к груди. — Не обращайтесь на «ты», как-никак аристократка я, и… — Она робко, вкрадчиво улыбнулась ему. — О, изумительно красит тебя гнев, ты и одетый — мужчина! Намеренно рассердила, ничто не пленяет меня в тебе так, черт с ним, согласна за семь. Ты же сам обожаешь процесс торга…
— Но я трижды повторил тебе!
— Продлевала приятный процесс. — Женщина встала и, колыша тучные телеса, обернутые в плюш, двинулась к низенькой двери.
— Что-либо возбуждающее! — крикнул ей полковник, и женщина задержала шаг, взявшись за серебряную ручку, постояла, дожидаясь музы вдохновенья, и, зажмурившись, присомкнула глаза, протянула:
— Ха-а, — слегка развела руки и прокатила по телу трепетную волну, прикусила толстую нижнюю губу. — А-ах, а-ахх! — и влетела в комнату.
Полковник рванулся за ней в заветную комнату, захлопнув дверь.
Остались вдвоем.
Женщина развязно, намекающе ухмыльнулась и попросила:
— Пожалуйста, налейте мне шипучего.
Доменико протянул ей хрустальный бокал.
— Вы любите живопись? Чему отдаете предпочтение — линии, цвету?
— Я?.. Цвету.
— Чудесно! — Женщина встала, скользнула рукой ему за шиворот. — Вам нравится Грег Рикио? Нравится, не правда ли? В картине «Поиски» фигура нагнувшейся над сундуком женщины взята прямо из жизни. Нравлюсь вам?
— Нет.
— Оплошала, без вуали показалась, — посетовала женщина. — Вуаль придает женщине таинственность и — соответственно — большую привлекательность. Пейте шипучее, оно бурлит и взбадривает.
Доменико не шевелился, молчал.
— Хм… — женщина выразительно указала на дверь, снова хмыкнула и изрекла: — Грег Рикио прекрасно знал цену экспрессии, его воины прямо с поля боя взяты! Вам интересно?
— Нет.
— А натюрморты его! Инжир ли, огурец ли, яблоко ли — как с дерева сорваны! Почему не нравлюсь?
Не ответил Доменико.
— А все же — почему? Поня-я-ятно, лапуня, вы не любите живопись, но, возможно, к музыке неравнодушны… Музыка столь возвышенна, необъятна, способна выразить все. Ах, как счастливы музыканты! Владеть инструментом — нет большего наслаждения, это истинное волшебство… Что с вами!
Плакал скиталец.
— Что с вами, хале?..
Он сидел прямо, недвижно, только слезы текли по окаменевшему лицу.
— Так сильно любите музыку?! — И обернулась к вышедшему из комнаты встрепанному полковнику: — Представляете, только упомянула — и заплакал, видите?
— Что упомянули? — Полковник озадаченно посмотрел на Доменико.
— Слово «музыка». Расплакался от одного слова!
— И больше ни от чего?
— Ни от чего!
— Расплакался? От названия, от пустых звуков? Проверим, проверим. — И на цыпочках обошел скитальца, шепча: — Музыка, Доменико, музыка… Да, в самом деле, сильней потекли слезы! — И просиял: — Вот это игрушка! Плачущая…
— Хорошо себя ведет? — спросил Мичинио — откуда он только взялся тут, так неожиданно возник…
— Великолепно… плачет! Давно не приходилось видеть слез, у кого их выдавишь нынче… Славно ты придумал, моя шуйца, славно!
Бессильно лил слезы онемевший скиталец.
Будущий канудосец Старый Сантос жил в Калабрии, далеко от мраморного города.
В селении двое носили эту фамилию, и калабрийцы, чтобы не путать их в разговоре, нашего Сантоса называли молодым — он был лет на десять моложе однофамильца, — но после случившегося, когда он поседел весь, стал для всех Старым Сантосом. Тружеником был Сантос, кряжистый, коренастый, подобный валуну, а с того горестного события одним стал одержим — желанием набраться сил. Он помогал соседям в самых трудных делах — копал землю под новый дом, долбил, дробил ломом каменистую землю Калабрии, взваливал на плечо неподъемную глыбу и нес к обрыву, сбрасывал одним верным толчком. Дерево ли надо было срубить кому — подступал с тяжеленным топором к вековому дубу и, набрав полную грудь воздуха, яростно всаживал в ствол острое лезвие, пальцами-клещами выдергивал обух и снова неистово вскидывал руки, точно метил не в дерево, а в своего погубителя — в статного каморца, ударившего его свинчаткой — помните? — в Краса-го-роде, куда он ходил с сынишкой за лекарством для больной жены.
