— Всем своим видом, хале, — снова соизволил пошутить полковник, — но только с неповязанным ртом, надо думать, и будет орать, вопить, — и глубокомысленно добавил: — Что на свете лучше ребенка, хале, долгоблагоденствия великому маршалу.
— Долгоденствия солнцу трехъярусной Каморы.
— А если пойдешь купить игрушку ему, взгляни прежде на этого, вот, — опять сострил полковник, указывая пальцем на Доменико.
На полке держали скитальца.
— С ним как быть, грандхалле? — капрал Элиодоро кивнул на Анисето. — Сами понимаете, женщина есть женщина, и если она скользнет вдруг взглядом в его сторону, пропал я…
— А ты бы что посоветовал?
— Не поставить ли его спиной к нам.
— Нет, мой капрал, так больше мужественности…
— Тогда, может, боком…
— Нет, нет, боком еще хуже.
— А если боком, чуть выставив ближнюю к нам ногу, — как на картинах Грега Рикио, для прикрытия срамного места…
— И так не пойдет, а Грег Рикио поистине знает толк в ракурсе.
— Да, да. А вы что посоветовали бы?
— Думаю, лучше всего на карачки стать… Согласен?
— Да, грандхалле.
— На карачки Анисето! — И воскликнул: — Шестью три — семь!
— Слушаюсь, грандхалле, — на пороге браво выпятил грудь шустрый сержант.
— Ввести женщину с завязанными глазами, Норбер-то! — приказал полковник, довольный. — Ну, набрался, кукляшка, ума, хотя бы самую малость?
И когда удивительный путник прошел мимо оцепеневших Грегорио Пачеко и Сенобио Льосы, те невольно шагнули следом.
Высоко держа голову, прямой, неизвестный гневно озирал все вокруг, с затаенной яростью переводя горящий взгляд с вакейро на вакейро, повергая их в смятение. Каморцев старался не замечать, а когда схватывал ненароком краем глаза, у него жилы на шее вздувались. Он шел с непокрытой головой, длинные волосы падали на плечи, длинное свободное одеяние взбивало пыль на дороге. Приехавшие на ярмарку сертанцы смотрели на него почтительно, что-то влекло к нему, но последовать за ним решились двое — Грегорио Пачеко и Сенобио Льоса, а Мендес Масиэл, обойдя одну лавку, навис над головой человека, тихо перебиравшего четки в тенечке, и спросил:
— Ты Мендес Масиэл?
Не поднимая головы, ответил сидевший:
— Да.
— Что тут делаешь?
— Ничего, жду.
— Чего ждешь?
— Ничего.
Путник поглядел на него сурово, спросил:
— Есть ли у тебя кто из родни?
— Нет. Никого.
— Почему?
— Всех перебили.
— Кто?
— Араужо. Род Араужо.
— Заслужили?
— Кто, мои?
— Да, твои.
— Нет, что вы!
Сидевший смотрел в землю.
— Ты отомстил?
— Эх нет, нет…
— Почему? — жестко вопросил человек.
— И меня б убили.
Путник закатал длинные рукава, сказал:
— Посмотри на меня внимательно. Я тоже Мендес Масиэл.
И когда четки упали в пыль, сидевший уже стоял на ногах, лицом к лицу с долгожданным пришельцем.
— Ты… Где ты был…
— В пустыне…
— Что там делал?
— Думал.
Они оказались близнецами.
— Долго думал?
— Очень долго.
— И… надумал?
— Да.
— Что?
— Хорошенько посмотри на меня.
Раскинул руки пришелец, раскинул руки и другой Мендес Масиэл; завороженные Грегорио Пачеко и Сенобио Льоса не видели лица чужака, а двойник его угрюмо, гневно приблизился к нему, прижался лбом ко лбу, уперся коленом в колено, и так стояли они, распростерторукие, гневно, упрямо, в упор глядя друг другу в глаза, и пришедший издалека, видно, каатинге был сроден, так как уменьшился его двойник, умалился, иссяк, и только взгляд его до конца горел яростью; и когда странный пришелец всосал, впитал в себя Мендеса Масиэла из Города ярмарок, не оставив даже обглоданных костей, не отбросив их, повернулся к потрясенным вакейро — Грегорио Пачеко и Сенобио Льосе, и сказал:
— Отныне и впредь называйте меня конселейро. Конселейро означает — советующий.
Когда же весьма довольный Элиодоро и жена его выбрались из Верхней Каморы, женщина огляделась, расставила ноги и, сунув руку под платье, не без труда вытащила подушечку.
— Не могла до дому потерпеть? — нахмурился капрал Элиодоро, со страхом озираясь.
— Не могла, Одоро, платье по швам разлезется, — пояснила женщина и, послюнявив платочек, тщательно стерла с лица коричневые пятна.
— Порядок есть порядок, — бросил капрал Элиодоро.
— То-то ты его соблюдаешь… Все равно сообразил.
— Что?
— Что ни в каком я не положении.
— Сообразил, и отлично. Грандхалле не нравится получать свою часть мзды без видимого повода.
— Сколько выложил?
— Сколько… За три месяца…
— Двенадцать драхм, да, Одоро?
— Да. — И съязвил: — Ах, мне бы твой математический гений!
И здесь кончается глава «Времяпрепровождения».
