Зе вел коня под уздцы, щадил его — верхом возвращалась Мариам. Где-то позади задыхалось от дыма, обуглившись, дерево, и удивленно смотрел бесенок Саси на опечаленного вакейро — не был свободным Зе, первый из первых, не был свободным, нет…
А Жоао Абадо, молча, без слов, привезя жену домой, незаметно уносился на своем коне в глубь сертан и, приятно возбужденный, но все равно хмурый, повторял трюки Мануэло Косты — великий уг-рюмец тоже был истинным вакейро. Грустным возвращался домой и веселый пастух; присев перед убогой лачугой, печально устремлял взор в ночные сертаны Мануэло Коста; горой нависала над ним, подавляла темная ночь, и сидел он недвижный. А в Калабрии метался во сне Сантос, железный крестьянин, — нет, не были они свободными, не были, нет…
Но близок, близок был час, когда, поднявшись на высокую бочку, Мендес Масиэл в темноразвеваемой черной хламиде воззвал к пестрой толпе:
— Братья, далеки от нас Большие земли — Рим, Вавилон, Помпея и Рио-де-Жанейро, и все же…
А в Каморе разносилось могучее: «Четыре ча-саааа нооочи, и всее гениальноооооо».
— Ты прекрасна, как всегда, и даже больше», душа моя, — полковник Сезар поцеловал руку проснувшейся за полдень супруге своей, Стелле. — Как спалось, дорогая, нежилась на облаках или мучили кошмары?
— Который час… — вяло спросила Стелла и удивилась: — Так поздно?
— Прекрасно, что столько спала, вечером праздник, именины и день рождения твоей высокопоставленной тети, тебе надо хорошо выглядеть, душа моя. За что ты меня любишь?
— Что мы подарим?
— У меня припрятано для нее кое-что: бриллиантовые кольца и символический платиновый нож.
— Хорошие? — равнодушно поинтересовалась Стелла и нажала на кнопку — роскошная штора с нежным шелестом поплыла вверх.
— По сотне. За что меня любишь?
— Дождь идет. Когда пойдем?
— Тьфу…
— Почему тьфу? — оживилась Стелла.
— Потому что дождь, душа моя.
На полке сидел обожженный крапивой Доменико.
— Когда пойдем?..
— Так… к семи.
— Через туннель?
— Не знаю… Как пожелаешь, душа моя. Скучала без меня?
— Когда…
— Ночью.
— А это кто?
— Игрушка наша, дорогая Стелла. Чудо что за игрушка, по утрам крапивой умывается, папоротником вытирается, видишь — весь в пятнах. Как преподнести его имениннице с таким лицом… Впрочем, до вечера пройдет… А знаешь, стоит сказать ему «музыка», и заплачет. Да, кстати, будешь играть там, Стелла?
— Если попросит тетя Мерседес, конечно.
— Думаю, попросит, надо бы поупражняться.
— Да, пожалуй.
— Нужен учитель?
— Да, конечно.
— В момент получишь, — твердо пообещал полковник и позвонил в изящный колокольчик.
В дверях появился капрал Элиодоро, и полковник, глядя на Доменико, сказал:
— Даю десять минут — доставишь сюда лучшего в Каморе учителя в области музыки. Через десять минут — живым или мертвым.
— Зачем мне мертвый?.. — изумилась Стелла.
— Да, конечно, — смутился полковник. — Что я ляпнул! Только живого, — и скользнул взглядом по лицу послушного капрала. — Двадцать семь — четыре.
— Понял, грандхалле, — Элиодоро наклонил голову.
— Послушай, Стелла, дорогая, — полковник был явно взволнован. — Иди оденься… переоденься. Позавтракай и помни — не подобает родной племяннице неколебимого великого маршала, жене мужа его правой руки — нет, прямо жене его правой руки — дожидаться тут ничтожного учителя, и Грег Рикио не отрицает этого. Стелла, Стеллита, цып-цып-цыпоч-ка, — заворковал полковник. — Ты, моя жена, должна хотя бы минут двадцать заставить прождать простого человека. Теперь поняла?
— Поняла.
И едва она вышла, полковник спросил, занятый своими мыслями:
— Большая у нее грудь, верно?
— Да.
— Лапуля моя, очаровашка.
Прошелся перед зеркалом, пригладил старательно волосы.
— Двадцать семь — четыре? — В двери просунулась голова капрала Элиодоро.
— Введи, введи, — просиял полковник, но женщина в черной бархатной маске и таком же плаще сама ворвалась, да так безудержно — прямо к нему, что просиявший было полковник побледнел и бросил капралу: — Пошел вон, мой капрал!
И они остались втроем. Женщина на ходу скинула, маску.
— Сойди, сосунок, с полки, — велел полковник Доменико, поедая ее восхищенным взглядом. — Стань у тех вон дверей и, как покажется славная Стелла, повернись к нам, захнычь: «Есть хочу-у, есть хочу-у». Ясно?
— Да.
И не успел Доменико дойти до двери, как полковник обнял Сузанну, крепко прижал к своей мужественной груди, целуя в ухо. «Ах, Федерико, — страстно, энергично шептала женщина, откинув голову. — Не признаю любви без риска…» — «Сузи, плодообильная…» — «Как люблю тебя! А ты меня любишь?» — «Сомневаешься?! — полковник выпрямился, с укором заглянул ей в глаза. — Что ты, Сузи!» — «А за что меня любишь?» — игриво спросила женщина. «Оставь, Сузи. — Полковник помрачнел — Разве объяснишь это? Люблю, и все тут. Расстегнись…» — «А вдруг войдет?» — «Не бойся, завопит он». — «Чтоб я да боялась! — оскорбленно воскликнула женщина. — Я же только опасную любовь и признаю!» — «Почему, цыпочка?» — «Откуда я знаю, признаю, и все, долголетия великому маршалу…»
Но тут полковник вздернул брови:
— Покажи-ка твой плащ…
— Зачем, Федерико?
