Зе Морейра, великий вакейро, лежал на спине в своей продуваемой хижине и шептал Мариам, уставясь в потолок: «Давай уйдем…» — «А если погибнем?.. Сам знаешь, не пощадят…» — «И я не пощажу». — «Камор-цев много». — «Пусть много, что с того…» — «Не пойду… детей с собой не возьму и оставить их, сам знаешь, не оставлю, — в отчаянии сказала женщина. — Отправляйся один, раз приспичило». — «Один… А вас на кого оставить, кто прокормит?..»
Петэ-доктор отпер входные двери и, поднимаясь с Доменико по лестнице, говорил, как бы извиняясь:
— Прежде не запирал дверей, но меня то и дело похищали. — Усмехнулся: — Нашли красотку!
— Похищали? Зачем?
— Деньги вымогали у тяжелобольных, чтобы отпустить меня к ним.
Да-а, Камора…
— Постой минутку, я сейчас… — Доктор один вошел в комнату, у Доменико сердце оборвалось: «И он… он ведь каморец — скрывает что-то!..»
Но Петэ-доктор быстро вернулся.
— Прошу, неприбрано было… по-холостяцки…
Отряд долговязого сержанта настиг наконец двенадцать сертанцев. Солдаты окружили их с дикими криками, свистом.
Зе Морейра, великий вакейро, лежал на песке, подавленно смотрел на чужое небо, на чужие облака. Знал — многие из соседей уже готовились в путь, туда, за каатингу, укладывали свой скудный скарб, припасы, семена овощей. Мануэло избегал Зе, сердце тянуло его к каатинге, и, смущенный, растерянный, он неприкаянно слонялся поблизости. Не выдержал Зе, вернулся в хижину и — кто бы поверил! — опустился перед Мариам на колено:
— Пойдем… Уйдем… Прошу тебя, очень.
И услышал в который раз:
— А если перебьют нас?.. Сам знаешь, не пощадят.
— И я не пощажу их, жена.
— Каморцев много — больше, чем нас.
— Пусть больше, Мариам…
— Не могу взять детей… — Мучительно было ей смотреть на мужа, в отчаянии преклонившего колено. — Сам знаешь, детей не оставлю… Ступай один, раз так приспичило.
— На кого вас оставлю, кто прокормит?.. — тихо проронил Зе, бессильно опустивший плечи. — И с детьми ведь уходят… Разве другие не любят своих детей?
А далеко в Каморе скиталец собрался с духом, спросил:
— Вы… старший брат Александро? — и посмотрел так доверчиво, умоляюще, что смешался Петэ-доктор.
— Чей брат, Доменико?
— Александро…
— Нет, извини, но нет…
— Как же нет, вы старший брат Александро.
— Нет, Доменико, у меня только сестра была…
— А брата нет? Ни одного?
— Нет… Говорю же — нет. — Петэ-доктор казался недовольным. — Почему не веришь?
— Потому что он предупредил меня — не пытайся угадать, все равно не угадаешь.
— Кто предупредил? Не понимаю…
— Ваш брат Александро.
— Ты яяявно пууутаешь что-то…
— И он точно так же растягивал слова!
— Кто, сынок, кто растягивал?
— Ваш брат.
Но тут Петэ-доктор таким тоном предложил: «Выпей-ка лучше этот порошок», что Доменико осознал: заблуждается, брат Александро — кто-то другой.
Маршал Эдмондо Бетанкур пытливо смотрел на сержанта, странно выпяченного, подходившего мелкими шажками, и недоумевал, что придало сержанту кичливо важный вид — уж не победа ли над десятком безвестных бродяг?! Но траурно-скорбным было лицо долговязого командира, и всякое видавший маршал дивился — потерпевшие поражение являлись к нему пришибленные, приниженные, а этот костлявый сержант выпятил впалый живот, расправил плечи, даже откинул их — дугой был выгнут вперед, весьма напоминая лук. И Бетанкура осенило — тело сержанта сохраняло положение, приданное отменным прощальным пинком…
Мариам шла к мужу — перед глазами стоял убитый безысходностью Зе, и, исстрадавшись, она пробиралась к стаду. Зе понуро сидел под деревом, и конь был рядом, а Мариам, легкая, босая, неслышно подошла к мужу сзади, постояла немного и, не выдержав, молвила: «Вставай, пойдем…»
А выгнутый пинком сержант докладывал:
— Мы их долго не могли настичь, грандиссимохалле, пытались обходить каатингу, а они, не знаю уж как, прямо через нее лезли…
— Подземного прохода не приметил?
— Нет, гранд…
— Дальше.
— А как нагнали, налетели мы на них, а они остановились и стояли, спокойно, непонятно почему, гранди…
— К делу! Без «грандиссимохалле»! По существу.
— Остановились они, стоят себе, опустили руки, смотрят на нас, ждут. Тогда я замахнулся ножом на одного, а он хоть бы что, и не шевельнулся. Обозлился я, всадил нож в глотку, а дальше толком не помню, гра… потом очнулся и вижу, сам я с петлей на шее, а мои люди валяются на песке — у всех в груди мачетэ, а тех, сертанцев, по-прежнему одиннадцать.
— Или ндвенадцать? — встрял в разговор лейтенант Наволе, но тут же прикусил язык.
— Нет, хале, одного ж я укокошил.
— Выходит, они ждали, пока убьют одного из них? — гневно сузил глаза Бетанкур.
— Выходит, вроде бы, гр…
— И они забрали ваших коней и ваше оружие?
— Да… уважаемый.
— А пинок тебе кто припаял?
— Один там… пастух, мое стадо пас раньше, — смутился сержант, — Рохасио некий.
— Хорошо, очень хорошо! — отметил маршал Бетанкур. — Двенадцать пеших оборванцев истребили тридцать верховых. Ничего не скажешь, хорошо-о… И рассчитали все, не напали на вас сами, чтобы мир знал — вы первыми пролили кровь, вы убили их человека… Почему сразу не перестреляли всех!
— Не утерпел я, высокочтимый, и ножом — больше удовольствия…
