— Ничего, в косы цветы вплетала.
— Э-э, — Беглец махнул рукой, — если так судить, в Краса-городе всех женщин тронутыми сочтешь. Ну что в этом особенного, Доменико, — цветы в волосы вплетала!
— Не знаю… Без всякого повода… Если б праздник какой…
— Подумаешь, какое дело!
— Да еще замужняя.
— Ну и что, женщина есть женщина.
— Не знаю, у нас тут ее тронутой называли…
В башне на окраине селения хранилось Сокровенное Одеяние. С факелом в руке отец поднимался по крутым ступеням меж толстых замшелых стен, подходил к замкнутой массивным запором двери, и дверь, тягостно поскрипывая, покорялась легкому нажатию пальцев. Задумчиво с порога устремлял он взгляд на мерцавшее Одеяние. Посреди круглой комнаты на низкой деревянной тахте разложено было бесценное платье. Отец не спеша приближался к Одеянию, озарял его факелом и во тьме журча растекались во все стороны исторгнутые светом радужные лучи. Затаенно сиял у ворота Большой лиловый аметист, зеленовато лучились изумруды, украшавшие платье по всей длине, лазурно переливались между изумрудами сапфиры, а по бокам каждого камня парно сидели жемчужины. Затканное золотом платье изливалось светом, и, льдисто поблескивая, хрустко перетираясь, крошились мириады золотистых песчинок. На отделанном эмалью кушаке лежал перстень, и зловеще сверкал на нем осажденный, охваченный золотом бриллиант.
Закрепив факел на стене, скрестив руки на груди, отец то расхаживал по комнате, то застывал над платьем. Пламя колыхалось, извивались в воздухе багровые змеи, лишь Большой аметист сиял затаенным лиловым светом. Задумчиво взирал отец на Одеяние. Временами поднимал глаза на факел и, прищурясь, спокойно смотрел на всклокоченное, беззвучно замиравшее пламя. Долго стоял, отвернувшись от тахты, потом медленно поворачивался и, нагнувшись к Одеянию, нежно касался ладонью Большого аметиста, остальные камни озирал странным взглядом, и было в нем все — гнев, жалость, презрение… И камни меркли, теряли дерзостный, самоуверенный блеск, и лишь Большой аметист ощущал тепло мозолистой ладони.
Отец поднимался в башню один раз в год — в один из дней поздней весны.
Они появились в Высоком селении на заре. Появились в крытой красно-желтой арбе, и хромой работник, поднявши лицо от рваного полотенца, так и замер от радости. Они поднимались по склону, гремя трещотками, позванивая бубенчиками и колокольчиками; колокольцами увешаны были и рога ярко раскрашенных быков, и крестьяне следили с высоты как текла к ним снизу, петляя по склону, пестрая звенящая река с плывшим над ней навесом арбы, на котором во весь рот улыбались намалеванные лица. Неуемно рокотал барабан, будто гулко стучало сердце изнемогшей арбы, и неуемно переливался волной на ветру пестрый шелковый флажок. Когда арба, одолев подъем, выбралась на плато, худенький парнишка вскочил на одного из двух быков, а другого легонько ударил красной палкой. Мышеглазый человек в полосатом, с густо набеленным лицом, в остроконечном колпаке, задумчиво наигрывал на диковинной медной свирели, вкось приставленной ко рту, а краснощекий квадратный исполин, простодушно улыбаясь, беззлобно ударял шишкастой палочкой по зажатому в ногах большому пестрому барабану и не очень усердствовал, поскольку на его шапке, плотно облегавшей голову, стояла прекрасная полуобнаженная женщина с ослепительно белыми ногами и била в бубен, позвякивая бубенчиками. Приехали потешники!
Лениво позевывая, во двор вышел Гвегве — с помятым лицом, подпухшими веками, завидел арбу и разинул рот И, стиснув губы, уставился на нещадно белоногую женщину, весь ушел в созерцание, а рука его бережно держала надкушенную грушу… И хромой работник оцепенело придерживал наброшенное на кисти полотенце…
Юный клоун уперся в хребтину быка руками, налил их силой и, напрягаясь, приподнял себя, а когда сделал стойку, вытянул голову между рук и оглядел окрестности.
— Да, похоже, не собрали еще виноград.
— А я что говорил, — злобно буркнул потешник в остроконечном колпаке. — Горы тут, горы… — и опять приставил к губам неведомый инструмент.
— Ничего, — заметила женщина, стоявшая на голове квадратного человека, и опасно качнулась, но удержалась, резко взмахнув рукой, улыбнулась глазевшим на нее людям, цедя сквозь улыбку: — Выберут время.
— Бросят свои виноградники, да?.. — остроколпачный клоун на миг оторвал от губ инструмент.
А квадратный клоун, боясь шевельнуть женщину на голове, тихо размеренно, едва слышно промолвил:
— Давайте вечером дадим представление.
— Верно, Бемпи, — весело откликнулась женщина сверху и ласково погладила его ступней по голове. — Как я рада, что у меня сильный и умный муж.
Бемпи покраснел и нежно ударил по барабану, но и от этого легкого звука Бибо вздрогнул, очнулся и метнул взгляд на крестьян, но кому сейчас было до него: пялились на женщину, даже одноглазый, даже он! «Ишь выпучились! — обозлился Бибо. — Убить вас всех мало…» — и снова прилепился глазами к женщине.
