Изумленно смотрели мы вслед великану, который враскачку взбирался по склону, а когда он скрылся из виду, Предводитель обнажил вдруг меч, пятясь назад. Что ему померещилось, не знаю. И смутился, покраснел, побледнел, а ветер доносил урывками: «Ангалт кигалшее… Гештугани наангуб…» «Поет, опять запел», — улыбнулся Предводитель и ушел в свой шатер. И в эту ночь мы охраняли его, а вдали гремело: «Уба муш нугалам гир нугаалаам ка нугалам урмах нуга-лаам». Чего распелся великан, не знаю, но вопил днем и ночью. Когда войско снялось с места, Предводитель не повел воинов за собой, как обычно, — стал среди нас и пешим двинулся к крепости. Ночью он снова расставил двадцать лучших воинов у шатра и все равно до утра не находил покоя, издырявил копьем весь шатер, озирая из щелок окрестности.
А на другой день, когда мы, предав крепость огню, приставили к стене лестницу для Предводителя, он, прихрамывая, ступил раз-другой и, пряча глаза, сказал: «Не могу, ногу ушиб… Чего ждете?!» Мы бросились к стене, забрались на нее, прикрываясь щитами, попрыгали вниз и яростно уничтожали всех подряд, рубили и кололи, никого не пощадили. Захватив крепость, распаленные, обагренные кровью побежденных, мы выбрались из нее и стали искать Предводителя. О позор! Он укрывался за деревом. Предложили ему войти в крепость, а он спросил: «Всех перебили? Никого не осталось?» — «Всех, у кого было оружие, всех защитников». — «А жителей… — он судорожно сглотнул слюну, — может, остался кто в живых?..» — «Два старика, Предводитель…» — «Два, говорите? — Он задумчиво протянул руку. — Дайте-ка щит». По лестнице поднимался осторожно, со страхом, прижимаясь грудью к ступенькам, рука со щитом над головой дрожала. В крепости с опаской огляделся из-за щита. «Эти вот?» — «Да, Предводитель», — и указали ему на двух стариков посреди площади; один беспечно улыбался, сидя на земле, рядом с ним валялись мехи с водой; другой, со взъерошенной седой бородой, стоял гордо, ястребом глядел вдаль. Предводитель нерешительно подошел к старикам, особенно пугал его тот, что улыбался. Склонился к нему и даже улыбнулся вроде, но рука его все равно крепко сжимала рукоятку меча. Старец был голубоглазый, весь усохший и какой-то безукоризненно чистый. «Уба муш нугалаам ги-ир нугалам ка нугала-ам», — донеслось издали. Предводитель резко обернулся. Старик взял мехи с водой, и Предводитель вырвал меч из ножен, а старик, хотя и оробел, спокойно пил воду, глядя на занесенный над ним меч. Предводитель колебался, потом лицо его налилось кровью, и он иступленно опустил меч…
Все зажмурились, отвернулись — иссохший был старец и какой-то чистый, голубоглазый, это был первый человек, безвинно убитый Предводителем. И не переставало звучать опостылевшее «Гир нугалам урмах нугалам…». «Заставьте его замолчать! — вскричал Предводитель. — Уймите его, не то…» «Урмах нугалам», — беспечно доносилось издали. «Слушай меня! — заговорил вдруг второй старик, обернувшись к Предводителю. — Завтра на закате, когда тень вон того дерева дотянется до стены…» О, как он смотрел!.. «И что же? Что же тогда?» — насмешливо прервал Предводитель. Одна бровь старика резко опустилась на глаз, вторая круто выгнулась на лбу. «Убьют тебя». — «Что-о? Убьют! Меня?» — «Убьют, — твердо повторил старик. — Потерпи немного, и убедишься». — «Откуда ты знаешь? Откуда, спрашиваю?» — «Знаю», — старик надменно устремил взгляд в сторону. «А ты, сам ты когда умрешь, побирушка?» — «Сейчас. Ударишь мечом — и умру». О, чего стоило Предводителю сдержать себя, через силу опустил меч и сказал с издевкой: «Вот, убедись — ничего ты не знаешь». — «Знаю, одно знаю хорошо, — старик посмотрел на него в упор, — завтра тебя убьют». — «Кто же убьет?» — «Человек в черном, в маске поднимется по лестнице и…» — «И убьет, да?» — «Да, убьет, — упрямо повторил старик. — У твоего же шатра прикончат». А наступившую тишину опять прорезало непонятное «Ги-ир нугала-ам урмах нугала-ам…». «Уймите же полоумного! — взвизгнул Предводитель. — Образумьте, а то… — И, очнувшись, спокойно велел: — Уведите старика… Если хоть пальцем тронет его кто — голову снесу! — и ехидно добавил, обращаясь к старику: —Что ты теперь скажешь? Умер ты, болтун?»
