— Да, да естественно, несомненно, — заверил Винсентэ и расстегнул воротничок. — Здорово, да? Скажешь — нет?..
— А вот вас, молодой человек, — Дуилио принялся за Эдмондо, — какие всечеловеческие идеалы пленяют вас больше всего?
— Идея дружества и товарищества пленяет — меня.
— Весьма, весьма похвально! — бурно, восторженно одобрил его Дуилио. — Дружба, как правило, порождает атмосферу взаимолюбия и серьезной ответственности. У меня был товарищ, бывший к тому же деятелем искусства, и наша взаимодружба обогатилась новым творческим опытом. Наша дружба могучей поступью шла к выдающимся успехам. Истинное товарищество широко прославит себя и озарится светом дружбы. И вообще дружество, дружба между людьми имеет следствием положительные результаты.
— А я не люблю его, — зашептала Кончетина Сильвии.
— Теперь скажите вы… нет, не вы, а вы, — Дуилио ткнул пальцем в прятавшегося от него Кумео. — Что вы считаете наиболее ценным в природе ваших сверстников: физическую силу, умственные способности, являющиеся предпосылкой выдающихся успехов, уф, жарко, или подлинную человечность, то есть прямоту, которая искусно ваяет и оттачивает мысль?
— Я, да? — приставил палец к груди Кумео и сразу преобразился, заважничал. — Что я считаю, да? Ум, разум, силу, а если денежки в кармане — совсем здорово.
— Ага-а… — Дуилио приосанился. — Следовательно, вы полагаете, что человека должны украшать многие положительные качества?
— Да, украшать.
— Вы хотите сказать — украшать-оснащать?
— Ага.
— Прекрасно. Хороший человек всегда пленял нас, будет восхищать и в грядущем.
— А мне еще не встречался по-настоящему хороший человек, — шепнула Кончетина Сильвии.
— Не встречался?! А Дуилио…
— Он-то да, он-то да… Но он пожилой, а я о молодых.
— A-а, ты о молодых… Но, видишь ли, когда молодые постареют, и они, наверное, станут хорошими.
— Да, да, конечно.
Пламенела лесная осень…
Ночной страж врун Леопольдино на цыпочках пробирался по улицам, тревожно замирая от любого шороха и пряча под ветхим балахоном свой ржавый фонарь. Надо было добраться до фонтана в центре города, сперва оттуда полагалось возвестить: «Три часа ночи, в городе порядок…» Эх, он-то прекрасно знал — далеко до порядка, а что было делать, ему же именно за это и платили в год драхму — золотую монетку, которой суждено было довольствоваться весь год, обращая ее в хлеб насущный и лук.
Перед всеми осознавал он себя виноватым — краса-горожане не бедствовали, но горе да беда в любой дом заглядывали: кто-то болел, у кого-то в знак скорби чернела на балконе траурная завеса, а Леопольдино, сгорая со стыда, горестно возвестив: «Час ночи, в городе спокойно-о-о, в городе порядо-ок…» — торопился скрыться в своей лачуге… Но один дом тянул его к себе неудержимо, любил он стоять там под окном. Притаив фонарь под балахоном, притаившись сам, он терпеливо ждал; из окна выбивался зыбкий свет, не спал человек, улыбавшийся, если случалось, как-то затаенно, приглушенно. В ночное безмолвие проникали легкие шорохи, словно кто-то крался на цыпочках по сухому песку, — человек бережно чистил бархоткой свой инструмент, у которого душой была птица. А потом он играл, едва касаясь струн, боясь потревожить спящих горожан; и куда исчезали могучие вольные птицы! По ночам оставалась там слабая пташка, но какой бы кроткой и тихой она ни была, Леопольдино все равно с замиранием сердца слушал, как трепыхалась малая птаха, не смея летать, перепрыгивать с ветки на ветку, а главное — взмыть в небеса…
Человек, тосковавший по птицам, играл приглушенно, подавляя желание выпустить птицу на волю, и звуки едва шелестели, слепо шаря по комнате, но желание было так сильно, так яро, что содрогало его, искажало лицо ему мукой, и мучительно ждал он рассвета, когда мог в журавля обратить воробья и стрелой устремить в облака, а пока была ночь, и прильнувший к стене Леопольдино догадывался — человек не решается вольно играть, даже дивному, несравненному музыканту не дозволялось нарушать сонную тишину, зато ему самому, ночному стражу, полагалось возмущать покой горожан своим ржаво-скрипучим: «… в городе спокой-но-о.» От приглушенных звуков инструмента Леопольдино страдал куда больше, чем от траурной завесы на балконе, и все же привычно пробирался к площади; закрыв глаза, набирал в грудь воздух, и слепцами, объятыми пламенем, бились слова, налетая на стены: «В городе четыре часа и…»
— Это все хорошо, а до вечера чем заняться? Напиваться нельзя, — сказал долговязый.
— Почему нельзя?
— Налижемся, а нас потеха ждет!
— Извините, какая потеха? — спросил Доменико у долговязого, дожидаясь Тулио.
— Не слыхал? Весь город готовится, Александро выступает.
— О чем выступление?
— Объявил… как же это… да: «За лучшие взаимоотношения между людьми».
— Ого! — осклабился его дружок. — Напиваться точно нельзя.
Юный Джанджакомо орал во всю глотку:
— Только два гроша! Выступает сеньор Александро! Волнующая тема — «За лучшие взаимоотношения между людьми». Вопросы можно задавать всем — отвечает один Александро!
