— И только-то? — пренебрежительно спросил Ринальдо после некоторого молчания.
— Не понравилось? Между прочим, не мешает вдуматься.
— Да нет, история ничего себе, просто вранье.
— Вранье?.. С чего ты взял?
— По всему видать.
— А если покажу тебе одного из братьев? — победно сказал Александро.
— Не покажешь.
— Почему?
— Вранье это, неправда — вот почему.
— Вот он — смотри на меня! — Александро резко выпрямился.
— Вы?! А какой из них?.. — изумился Доменико.
— Не угадаете?
— Э-э… старший.
— О-о, — обиделся Александро, приложил руку к сердцу, — чем я похож на убийцу? А, Доменико?
У нас всех есть свой город, но порою не ведаем этого… Пробираемся неприметно, голову в плечи вобрав, шапку надвинув на лоб, не узнал бы кто нас… Розовые и голубые дома города нашего, Краса-города, черепичные крыши, пока еще мокрые, исходящие паром на солнце в пору таянья снега… Будоражащий воздух внезапной весны, краса-горожане, слегка одурманенные вешним теплом, — даже чинный сеньор Джулио возбужден непривычно, даже юный безумец У го прислонился к стене, солнцу щеку подставил, и Винсентэ без причины рычал, и без дела слонялся верзила, совсем ошалевший Джузеппе, и осуждал его Александро: «Эх, тебя бы в деревню сейчас, пудовой мотыгой махать!..»
Замершие под солнцем деревья, с влажной ожившей корой… В тени за домами нерастаявший снег, закрапанный грязью, будто в веснушках… Наш город, взбудораженный, одурманенный первым вешним днем, и краса-горожане — так тяжко ступают по мощеным улицам, словно шагают по пашне… А в деревне в эту пору отощавшая скотина лизала деревья, и робко трусила куда-то бродячая собачонка… Этот март, сумасбродный, будоражащий, — начинались весенние игры, опасные, коварные…
Перед небольшим питейным заведением, прислонившись к дереву, стоял Доменико. Разглядывал прохожих — многих уже знал, — приветствовал: мужчинам дружески протягивал руку, женщинам кланялся, ловко щелкая каблуками. Он был голоден, но сесть за стол один не решался — есть в одиночестве считалось в Краса-городе верхом неприличия.
— Доменико, Тулио не видел?
— Нет.
— Увидишь, скажи, чтобы шел на площадь. Не забудь.
— Нет. — Доменико проводил человека глазами и отчего-то разволновался, сжал пальцы в кулак, глубоко вдохнул и с силой выдохнул — словно свечу загасил. Башенные часы нежно прозвонили шесть раз.
Подошел Тулио, но Доменико невидяще скользнул по нему взглядом, проследил за прохожим, а когда тот скрылся за углом, вздрогнул; безлюдно было, но все равно в неясной тревоге пристыл глазами к углу улицы, от нестерпимого ожидания озноб пробрал. И она показалась. В длинном белом платье шла. Прямо держала голову и все же с какой-то опаской, чуть улыбалась задумчиво и. казалось, боялась чего-то. Недоуменно смотрел он на девушку, испуганно настороженную в своей гордости, но было в ней, хрупкой, неуловимо гордой, что-то беспомощное, что-то в ней отозвалось в нем болью в груди, и, взволнованный, смятенный, едва не пошел за ней следом, но опомнился — впервые видел ее… нет, нет, видел ее где-то… когда-то… К тому же Тулио тронул его за руку, но он не отрывал глаз от девушки, так явно белевшей на фоне серой стены. Перевел наконец дух…
— Кто такая?
— Эта? Одна тут… здешняя. Антонио не проходил?
— Проходил… Как звать?
— Ее? Анна-Мария. Где видел?
— Кого?
— Антонио. Ничего не передавал?
— Пусть, говорит, придет…
— Куда?
— На площадь… Господи, кто же она?..
— Один был?
— Нет, с кем-то… Не знаешь, где живет?
— Кто? Антонио?
— Да нет, она… — и произнес — Анна… Мария.
— Вон, в той стороне… Дочь того… ну того, что хорошо играет.
— Замужем?
— Понравилась? — Глазевший по сторонам Тулио обернулся к Доменико. — Что, понравилась?
— Да.
— Очень?
— Очень, — вроде бы пошутил Доменико, но ему приятно было признаваться в том, что обычно скрывали… Но потом добавил: — Ты в своем уме? Просто от нечего делать.
— Нет, не замужем, говорят — лучше отца играет. Нравится она некоторым, а мне нет…
