— О-о, сагол, сагол[1], Артуро! — послышались довольные возгласы. — Настоящий человек! Щедрый, щедрый ты, брат!.. И как ты не глянул на него!.. Спасибо, папуля, спасибо!.. Прав ты… Верно поступаешь!..
— Конечно, верно, — сказал польщенный Артуро. — Не оставлять же детей сиротинушками — вон какие они у меня ядреные, тугощекие, — и сунул в рот мундштук.
— Во как любит своим ребенка, — сделал вывод человек, у которого хромала грамматика.
Эх, подобные разговоры!.. А поздно вечером, ночью, то нежаркое пламя и пьянящее «будто»…
Сам не свой был, ошалел: Тулио послал его за шипучим, и он сломя голову понесся — за углом женщину сбил с ног; смущенный, бросился на колени, помог ей встать, извинился, даже руку поцеловал. «Ничего, сынок… ничего», — успокоила его та, но он кинулся к цветочному киоску рядом и всучил ошарашенной женщине целую охапку ранних роз.
Артуро живо наполнил ему корзину бутылками с шипучим, калабрийскими курами, мясом, и он понесся догонять остальных — компания была уже за городом. Гуськом продвигались по узкой тропинке, и среди них, шестой, шла Анна-Мария!
— Покажи-ка, что принес, — Тулио заглянул в корзину. — Хвалю, много всего набрал.
В простом сером платье была…
— Дай понесу, разобьешь еще. А обещанное? Обещал же, если…
Доменико отсчитал Тулио десять драхм. И что-то неприятно кольнуло в сердце.
— Сам ей предложил?
— Нет, Сильвию попросил пригласить…
— Подруга ее?..
— Нет, соседка…
— И сразу согласилась?
— Не спрашивал. Но вообще не помню, чтоб она ходила с нами на пикник. У нее и подруги нет.
— И не было?
— Нет, никогда… Очень любишь?
Но тут девушка мельком глянула на Доменико, потом обернулась, удивленно всмотрелась и, похоже, обрадовалась. Но что-то стеснило ему грудь — не то боль, не то печаль. Странно взирала на него девушка. И Доменико, не сводя с нее глаз, ответил Тулио:
— Очень люблю. И даже больше.
Тихо сказал, не должна бы услышать, но она так шла… Не то что по ней, по ее каштановым, тускло блестевшим волосам было заметно — что-то смутил в ней Доменико.
— Угостишь завтра шипучим, обучу кое-чему.
— Чему?..
— Угостишь? — дурашливо сказал Тулио, якобы шутил.
— Да, да.
— Они обожают комплименты, лесть, все — одинаковы. Как начнем играть в фанты, подстрою так, что окажешься с ней наедине…
Доменико вздрогнул.
— И сразу начни восторгаться, похвали в ней что-либо, только осторожно, не перестарайся. Скажешь, к примеру: «У вас дивные глаза, Анна-Мария, никогда не попадались мне такие». Глаза у нее правда красивые, не уверен только, можно ли сказать о глазах «попадались». Или так: «У вас бархатный голосок», — хотя нет, ее голоса не услышишь — вечно молчит. Лучше так: «Какие у вас дивные пальцы, этим пальцам все посильно исполнить…» — здорово, верно? Хорошо я придумал, скажи — нет! Ну угостишь?!
Теперь Доменико справа видел плечо девушки, нежное плечо и тонкую напряженную шею — тропинка сворачивала в сторону. Девушка шла задумавшись, глядя на дорогу. Не мог он отвести глаз, и сердце сжималось — какой далекой была слабая, хрупкая, непонятная и недоступная, какой далекой была всем и чужой…
— Когда перейдем через ручей, возьми ее под руку, помоги, да не так, чтоб схлопотать оплеуху, но твердо, дай почувствовать свою мужскую силу…
— Шалунишка, помоги, — сказала Кончетина супругу и обхватила Кумео за шею. — Боюсь ноги замочить.
— Давай, не бойся, — великодушно отозвался Кумео и помог ей перепрыгнуть.
— Мог бы осторожней, лапуся.
А Кумео уже вцепился чинному сеньору Джулио в ногу и дико взлаял по-своему. Перепуганный сеньор так подскочил, что очутился в ручье и, обернувшись, узрел скалившего зубы Кумео.
— Осел! Ослиное отродье, чтоб тебя! О, извини, Кончетина, детка…
— Ничего, ничего, дядя Джулио, — великодушно простила Кончетина. — В роду Карраско, в нашем славном роду, всегда любили вольные шутки.
— А осла зачем оскорбил?! — возмутился Александро. — Прекрасное животное, безобидное, чистое…
Изумленно смотрела на Кумео Анна-Мария, так изумленно, словно не верила увиденному — грубости, глупости, молча стояла среди всех улыбавшихся…
— Так, Кумео, давай, давай! — хлопнул его по плечу Винсентэ.
— Не теряйся, Доменико, — Тулио подтолкнул его локтем. — Давай помоги ей.
— Не могу.
— Иди, дурень, — и снова подтолкнул. — Ло-пу-ух…
Александро приволок между тем доску, перебросил через ручей и сказал Анне-Марии:
— Иди, дочка…
Девушка, улыбнувшись, осторожно, едва касаясь доски, перешла коротенький мостик.
Ей было двадцать лет, и в Краса-городе она считалась чуть ли не старой девой, но она и не думала об этом, никого не замечала, никто ее не привлекал. Не то что поклонника — подруги у нее не было, и сейчас, впервые на загородной прогулке, оказавшись за пределами своей комнаты, той самой, где царил властитель звуков, она растерялась среди шумных, развязных людей, чужая всем и далекая…
