Хозяин провел ее в большую приемную с розовым ковром и показал на диван. Сам сел в кресло и положил ноги на розовый пуфик. Алекс оглядела комнату. Все здесь было в мягких розовых и коричневых тонах, ненавязчивых, как и мебель, и не очень удачно сочетающихся. Комната показалась Алекс странно голой, здесь не хватало каких-то мелочей, утвари, словно помещение недавно ограбили. На каминной полке стояло единственное украшение – статуэтка коулпортского фарфора, изображающая молодую влюбленную пару. На стене – фотография подростка в рамочке и телевизор. А больше почти ничего, что отвлекало бы внимание от человека в кресле против нее.
– Спасибо, что согласились принять меня, – повторила Алекс, сцепив руки.
– Да не за что. – Он дружелюбно улыбнулся, помолчал, потом спросил: – Вас интересует Джон Босли?
Она кивнула.
– Хорошо его знаю.
– Он и вправду жив, да? – спросила она.
По его лицу пробежала какая-то странная тень.
– Вчера был жив. И очень даже.
– Я просто не была уверена.
– Нет-нет, он вполне себе жив. – Капеллан встал. – Извините, забыл… одну минуточку.
Он вышел, и она снова оглядела комнату: телевизор, видео, потом опять фарфоровые фигурки на каминной полке. Два изящных молодых существа из другого века, влюбленные, беззаботные. Беззаботные. Есть ли такое место на земле, где живет беззаботность?
– Принес вот это, чтобы убедиться. – Хозяин вернулся в комнату и протянул ей маленькую черно-белую фотографию.
Алекс уставилась на нее. Карточка так дрожала в ее руке, что изображение чуть ли не расплывалось перед глазами. Она увидела двойной снимок – анфас и в профиль, с цепочкой цифр внизу. Бледное худое лицо, копна светлых волос. И глаза. Глаза.
– Боже мой, – одними губами проговорила она. – Фабиан. Сходство невероятное.
Фотография выпала из ее руки на колени. Алекс попыталась взять ее, но не удержала в дрожащих пальцах и выронила на пол. Она наклонилась, чувствуя неожиданный приступ тошноты, настолько сильный, что пришлось прижать руку ко рту.
Алекс сделала глубокий вдох, и приступ прошел. Посмотрела на капеллана. Облаченный в черное, он сидел в кресле, и на его губах играла улыбка.
– Очень трудно, – мягко сказал он. – Очень трудно.
– Сходство невероятное!
Он кивнул; что-то в выражении его лица показалось ей странным.
– Вы не видели его прежде?
Она отрицательно покачала головой.
– Простите меня… я не понимаю. Вы говорите, что он отец вашего… мм… сына?
Она кивнула.
– И вы никогда его не видели?
Она почувствовала, что краснеет.
– Мой муж… он бесплоден. Я была оплодотворена спермой донора… донором оказался Джон Босли. Это все делал специалист в Лондоне.
Он кивнул, нахмурился.
– Значит, вы, строго говоря, не родственники? – Капеллан помолчал. – Но с другой стороны, вроде и родственники. Интересный случай. – Он улыбнулся, лицо его посветлело.
– Могу ли я увидеть его?
– Я должен получить разрешение директора.
– Я бы хотела его увидеть.
Он улыбнулся:
– Не знаю. – Покачал головой. – Может так получиться, что мы откроем ящик Пандоры, – это не пойдет на пользу лечебному процессу. Я могу изложить вашу просьбу, но не уверен, что разрешение будет получено. Понимаете, он идет на поправку, но лечение шизофрении – процесс очень медленный и трудный, а у него уже случился серьезный рецидив.
– А могу я узнать, почему он здесь?
Он снова встал.
– Я принес его историю болезни… думаю, это против правил… но при данных обстоятельствах… мы наверняка можем сделать исключение.
Она сунула стопку жестких, отпечатанных на машинке листов в желтый конверт, обвязала его лентой.
– Постойте… фотографию тоже нужно туда вложить.
– Фотографию, – механически повторила она.
Кровь отхлынула от ее лица, и она сидела теперь без сил. Снова развязала ленточку, радуясь хоть какому-то занятию.
– Фотографию, – еще раз пробормотала она.
– Миссис Хайтауэр, – мягко заметил священник, – в Библии нигде не сказано, что ценить следует только хорошего человека.
Она тупо уставилась на него, видя лишь жесткую бумагу и черный больничный шрифт, потом кивнула, пытаясь сдержать слезы.
– Если человек безумен… – она с трудом подбирала слова, чувствуя, как слеза ползет по щеке, – если человек безумен, то можно ли простить его вину?
– Господь определил десять заповедей. Мы не можем их нарушать, не неся за это ответственности. Есть грех и есть ответственность, даже если человек душевно болен. Психиатры не могут дать человеку новую жизнь. И я тоже не могу. – Капеллан опять улыбнулся, закинул ногу на ногу. – Человек, который совершил преступление в состоянии помешательства, может стать лучше, только если осознает свой поступок и сможет сказать: «Я был болен тогда, но теперь чувствую потребность в прощении».
– И Джон Босли сказал эти слова?
Капеллан отрицательно покачал головой:
– К сожалению, у него в голове сумбур. Страшный сумбур.
– Это кажется очень жестоким.
– Жестоким?
– Жестоко, что Бог допускает такое состояние у людей.
