Так что именно потрясающая дотошность воссоздания и сложный синтез ненависти, отвращения и все-таки умиления перед этим всем — такое я видел до этого только в одной картине, в ершовских «Грачах», которые тоже разворачиваются на юге России и стали так же знамениты, понимаете, так же культовы. Там потрясающие роли Петренко, Филатова, нескольких вообще таганских мастеров. Гениальная работа! Я считаю, что это действительно великое кино.
И вот дотошность и точность воссоздания этой жизни бросалась в глаза. Конечно, там очень много над чем можно было всплакнуть. И главное, что очень много чему можно было как бы изумиться, возмутиться. Я думаю, кроме того, что в «Маленькой Вере» огромная заслуга сценариста, потому что Мария Хмелик — это журналист с такой совершенно железной, совершенно мужской рукой, очень крепкой, очень сильной.
Да, вот Виталий Шаповалов, конечно, я не сказал. Виталий Шаповалов сыграл, гениальный таганский артист, сыграл в «Грачах» свою лучшую кинороль — поразительную именно по фактурности, по убедительности. Так вот, сценарии Марии Хмелик, две лучшие ее сценарные работы, на мой взгляд, — это в «В городе Сочи темные ночи» (фильм гораздо более сложный, изящный, прихотливый, но попавший в прокатную яму) и, конечно, «Маленькая Вера». Там просто на уровне диалогов это так прекрасно написано! Слава богу, это издано отдельной книжкой, можно почитать.
«О чем Кинг рассказал в «Кэрри»?»
Ну, довольно очевидная вещь, о чем он рассказал. Вот тут очень много вопросов: будет ли опубликована моя беседа с Крапивиным? Она состоялась, слава богу. Владиславу Петровичу огромное спасибо. Я жалею только о том, что мало было времени и я не поговорил о книгах, за которые его больше всего лупили в девяностые: «Лето кончится не скоро» или в особенности «Сказки о рыбаках и рыбка» — такая необычная, странная для него вещь, очень жестокая; хотя она внешне фантастическая, но там напрямую рассказаны многие вещи, которые творятся в детских коллективах и которые знать не хочет никто. Я встречал целые простыни комментариев в Сети с требованием изъять, запретить. Ну, как всегда, знаете, есть такие радикальные мамаши, которые хотят скрыть от ребенка все о жизни.
И вот мы говорили на сильно меня волнующую тему: в какой степени педагог может исправить, выправить ситуацию травли? И вот Крапивин, дай бог ему здоровья, человек очень честный и прямой, замечательно сказал: «Как педагог профессиональный я должен вам ответить: да, такие способы есть, да, эта ситуация поправима. Но как практик честно вам скажу: нет такого способа. Если до этого дошло, ситуация непоправимо запущенна, и надо поступать так, как в фильме «Чучело» — увозить Лену Бессольцеву из этого коллектива. Далеко не факт, что в другом коллективе она попадет в такую же среду. Конечно, ей долго надо будет компенсировать эту травму, но здесь единственный шанс спасти положение — это увести ее из класса».
И вот с Кэрри там как раз и исследован этот феномен подростковой травли и парадоксальные следствия, к которым это может привести. Проблема ведь… И здесь Кинг показал свою очень глубокую психологическую подкованность и свою замечательную точность. Он все-таки не зря работал учителем, хотя и с отвращением. Он очень точно показал, что воспринимать травимого только как жертву — это ошибка. Потому что травимый — это уже монстр, он уже изуродован. Понимаете?
Как пишет та же Ольга Гепнарова, которая много раз была объектом травли… В общем, я сейчас подумал, Андрей: ведь это история Кэрри, только Кэрри уничтожила город, а Гепнарова сбила стариков на автобусной остановке. Но понять, как ее до этого довели, можно. Понять — не значит простить. Нужно проследить этот генезис. Когда Кэрри дорвется до власти, когда Кэрри начнет проявлять свои способности, которые до этого дремали, первыми пострадают невинные, первыми пострадают те, до кого она может дотянуться.
Понимаете, у меня была всегда такая версия, что если бы Акакий Акакиевич (собственно, это есть, кстати, и в повести), если бы Акакий Акакиевич дорвался до кого-нибудь, чья шинель была бы грязнее, то этому кому-нибудь очень бы не поздоровилось. Не надо маленького человека воспринимать как жертву.
У меня об этом был довольно большой в свое время разговор с Константином Райкиным, великим знатоком и театра, и человеческой души. Я говорю ему: «Как же? Мы же привыкли, что есть Чаплин, маленький человек. А ведь маленький человек, который затравлен, — это страшный инструмент, который начинает отвечать на эту травлю так, что мало не покажется никому». И вот Райкин меня уверял, что все-таки есть люди, которые остаются людьми в положении загнанности, люди, которые прошли через травлю и не превратились в монстров. И герой Чаплина — бродяга — это именно, если угодно, ответ на этот вызов; попытка показать человека, который не стал страшным мстителем, страшным привидением. Но я очень сомневаюсь, что Чаплин в «Золотой лихорадке», разбогатев, не начнет отмщать направо и налево.
