Ну, если имеется в виду Муля Гуревич, гражданский муж Али Эфрон… Понимаете, что называть героем времени, кого? Если он типичный представитель… «Герой нашего времени, милостивые государи, есть точно портрет, но не портрет одного человека». Как представитель поколения — да. А как человек двадцатых, оказавшийся в тридцатых и сломленный ими, — да, безусловно.
Я ведь, понимаете, когда стал писать «Июнь», где Гуревич и Гордон имеют ряд сходств, я не подозревал, что Муля действительно сотрудничал. Это потом уже меня как-то ну навели определенные обстоятельства на эту мысль. Конечно, не нужно говорить, что он не мог не сотрудничать, работая в «СССР на стройке». Мог. Но он сотрудничал, иначе бы он не получил свидания. Вот это было совершенно очевидно. И это было такое ему или поощрение, или требовал, или добивался, или шантажировал, не знаю. Но он этого добился. И это подвиг был с его стороны. Все-таки он сумел к Але съездить и увидеть ее там. Да, он герой такой, действительно. Он и не бросил цветаевскую семью, он помогал ей как мог, он не бросил Мура. Хотя он практически их не знал, но он их полюбил, и он с ними пытался как-то вместе преодолевать эту чудовищную ситуацию, когда и Сережа был арестован, Сергей Яковлевич, и Аля, и Марина Ивановна существовала абсолютно без каких-либо зацепок, прав и возможностей. Их спас он, это безусловно, иначе бы они погибли гораздо раньше.
Но просто это был человек, во многих отношениях несший на себе, как сказано у Кушнера, «черты и складки» этого времени. Были ли возможности быть другим в это время? Не знаю. Для меня герой этого времени, конечно, скорее люди склада ифлийцев или Трифонова. Но это поколение двадцатилетних или даже младше, подростков. А вот поколение Гуревича… Да, он, наверное, один из самых благородных представителей в этой среде.
Лекцию о Нагибине? Сделаем когда-нибудь обязательно, но не уверен, что это произойдет скоро. И только что я написал довольно большое предисловие к нему. И сейчас в «ПРОЗАиКе» выйдет его «Избранное», состоящее действительно из лучших вещей. Вот и будет у нас повод о Нагибине поговорить.
«Правильно ли считать, что Перри Смит — это мистер Хайд Капоте? Или перед нами скорее Копперфилд, растленный Хикоком, то есть Урией Хипом?»
Вторая версия более правдоподобна. Ну, понятное дело, что люди обсуждают «In Cold Blood» Капоте. Конечно, Перри — это не альтер эго Трумена, и ни в какой степени не любовник, не возлюбленный. В фильме это настолько глупо и как-то — ну, как вам сказать? — ну, дешево сделано. При том, что фильм замечательный, и Хоффман замечательно его сыграл, но это совершенно про другое.
Перри — это… Понимаете, почему он взялся за эту историю? Потому что Перри, в отличие от Хикока, он человек, и он такой сентиментальный. И в каком-то смысле Капоте в нем увидел неудачную версию себя, вот такого себя без литературы. Да мог он и спиться. А мог он… Понимаете, Перри же не был ангелом. Перри — довольно хладнокровный убийца. Перри может иногда совершить немотивированное, бессмысленное, ни к чему не ведущее, но зло. И конечно, уж кто-кто, а Капоте это понимает.
Поэтому для меня это история о заклинании каких-то собственных демонов. Это, конечно, не его Хайд, а это такой страшный вариант собственной судьбы. Потому что Капоте мог, если бы не его литература, не его гениальность, не его тщеславие, если бы не судьба, он бы мог стать похожим. Поэтому его как-то странно тянуло к заключенным, к графоманам из их числа, которые заваливали его своей литературой, к сентиментальным убийцам, которые рассказывали истории о своем детстве голодном и о родителях несчастных. Его это почему-то интересовало. Вот человека увели на смертную казнь, а от него остался журнал комиксов, где он заполнял кроссворд. И вот такие вещи Капоте почему-то болезненно притягивают. Я понимаю — почему.
Понимаете, в повести Ани Матвеевой «Перевал Дятлова» (я вот был счастлив с ней сейчас в Ебурге повидаться), наверное, самое страшное — это не описание катастрофы, а сухие документальные перечни личных вещей, которые были найдены в палатке дятловцев. Вот эта документальность страшнее любого вымысла. И Капоте тянуло к этим документальным историям, потому что они обнажают жестокую страшную сущность жизни, которая не укладывается ни в одну концепцию.
