«Расскажите, пожалуйста, о Сусанне Георгиевской».
Понимаете, Сусанна Георгиевская — один из моих самых любимых писателей, любимый писатель моего детства. И я не могу о ней ничего рассказать, потому что я о ней ничего не знаю. Я знаю только, что она страдала от тяжелой клинической депрессии, что она отравилась в 57, кажется, лет. Она очень мало успела написать. Хотя книги эти — они исключительно весомы.
Лучшее, что написала Георгиевская… Она писала в таком экспрессивном стиле. Чудо, волшебство в этом есть. Она действительно приоткрывала дверь в совершенно волшебный мир. Я больше всего любил ее роман для юношества «Отец» — одна из самых моих любимых книг в детстве. Очень любил, очень высоко ценил ее роман тоже для юношества «Лгунья» (автобиографический, конечно). У нее была прекрасная повесть о любви «Колокола» — очень неожиданная для пуританской советской прозы, совершенно сенсационная. Ну и много детских книжек: «Галина мама», скажем, еще какие-то.
Ну, ценна и дорога она нам не этим. Она вот именно ценна своими юношескими романами. Она изумительный писатель, очень трагический, очень напряженный. Она застала Маяковского, знала его в ранней юности, застала в двадцатые годы и во многом была их порождением. Есть неплохая книга о ней Лидии Чуковской, но это очерк творчества, такая скорее библиография. А по-настоящему Георгиевская сейчас не прочитана, ее помнят мало.
Вот в моем детстве было два волшебных и удивительных автора — Галина Демыкина и Сусанна Георгиевская. Они были очень похожи. Кстати говоря, Георгиевская любила песенки Демыкиной и часто их цитировала. Я сам нарыл это сходство нечаянно. Уже в восемь лет я понимал, кто кому близок. Вот если у вас есть возможность прочитать «Отца» и «Лгунью», вы получите потрясающее впечатление! Это такая совсем не советская литература — такая удивительно экспрессивная, трогательная, слезная, немного сентиментальная, конечно, но при этом волшебная. Понимаете, вот действительно она открывает дверь в волшебный мир, не похожий на ту повседневность, в которой мы существуем, поэтому она и есть самый настоящий писатель.
Спасибо, что вы мне прислали тут ее наградной лист и всякие ее документы, но этого недостаточно для полновесной биографии. Надо, конечно, каких-то людей, которые ее знали, или каких-то потомков, может быть, какую-то родню надо искать. Если бы кто написал хорошую книгу о Георгиевской — это был бы замечательный подарок.
Ну и теперь поговорим о Русской революции.
Вопросов очень много, и главный из них — это, конечно, каким образом она повлияла на русскую культуру. Она не влияла на культуру, она была этой культуры порождением. Понимаете, ведь Русская революция была событием далеко не политическим, а просто так сошлось, так получилось в России, что политическая власть в этот момент оказалась практически на земле — ее подобрал самый готовый и самый циничный отряд, небольшая, но очень энергичная партия.
Для меня совершенно очевидно, что… Я об этом, кстати, пытался говорить в этой лекции о 100-летии Октября, на «100 оттенках красного», в Петербурге. Я пытался сказать о том, что, вообще говоря, революция политическая на фоне гигантской революции духа и культуры — это не более чем кепка на Ленине, понимаете, такая нахлобучка на огромной лобастой голове. Вот поверхностным выражением высоких и глубоких духовных процессов была вот эта катастрофа российской власти. На самом деле, если уж говорить о том, что делал Ленин и его присные, у меня есть ощущение, что они проводили реанимационные мероприятия. Это была не столько революция, сколько реанимация.
У меня есть стойкое ощущение, что государственное тело России к семнадцатому году было мертво. И отсюда возникало колоссальное противоречие между русской душой, могучей русской культурой, грандиозным Серебряным веком, потрясающими открытиями научными, социологическими, формальными, какими угодно, и бледной и практически бессмысленной, безнадежной политической системой, которая ничего уже не могла. Отсюда чехарда министерская, отсюда бессилие Думы, отсюда подавление всего живого.
Понимаете, это был котел, из которого вырывались струйки пара, и на каждую стройку пытались поставить заплатку. Об этом говорил еще собственно Александр III. И они пытались ставить заплатки на этот котел, а его разрывало. И в результате под руками у них разлагалась русская государственность. То, что сделал Ленин — он действительно с помощью нескольких очень сильных токовых, гальванизирующих ударов заставил этот труп некоторое время ходить. И он ходил на протяжении XX века, пока не разложился окончательно.
