Саша, ну вы же понимаете, что это писали не сами комсомольцы, а это писали комсомольские работники нарочно, чтобы это потом извлекать. Это было мероприятие, а никак не великий почин, не народная самоорганизация, поэтому там, конечно, написаны глупости о том, что «вы там сейчас, наверное, Марс бороздите».
Они все почему-то думали в шестидесятые, в семидесятые годы, а особенно в шестидесятые, что возможно возвращение к нормальному проекту, что возможно очистить его от сталинских наслоений. Но он был мертв к этому времени — вот в чем вся проблема. И если бы, может быть, в двадцатые годы все пошло несколько иначе, там были развилки. Но после двадцать девятого, и особенно после шестьдесят второго (ну, я имею в виду Новочеркасск), после этого уже бессмысленно было что-либо возрождать. Проект народовластия был погребен — во многом, кстати говоря, не только Сталиным, но и Хрущевым. А Брежнев уже просто вколотил в него крест. Поэтому, конечно, все эти капсулы фиксируют скуку и безнадежность.
Я, кстати говоря, охотно бы заложил… Вот это я вам могу сказать абсолютно честно. Я охотно бы заложил капсулу людям 2117 года, потому что… Вот в этом я уверен абсолютно! Что хотите со мной делайте, я абсолютно уверен, что люди 2117 года в новой России будут жить счастливо. Потому что вот то, что нам кажется сегодня плохим, безнадежным, беспросветным — это всегда так бывает при затянувшейся эпохе Отступника, при возвращении, при петле времени. Но как только это закончится, вы себе не представляете, как радостно все просияет. Далеко не все сгнило. Напротив, в этой гнили уже завелись спасительные новые семена. И мы увидим с вами — ну, те, кто доживет до 2117 года (а я уверен, такие среди нас есть), — мы увидим ослепительный новый мир. В любом случае, если бы я заложил сегодня капсулу времени нашим потомкам через 100 лет, там были бы только слова: «Завидую и поздравляю!».
А вам, которые услышат меня через неделю, тоже завидую. Спасибо. До скорого. Пока!
Добрый вечер, дорогие друзья, доброй ночи.
Сегодня много очень разных заявок на лекцию, но я предпочитаю остановиться вот на одной, которая связана с моей текущей работой. Меня просят поговорить о прозе двадцатых годов. Я как раз сейчас составляю сборник под условным названием «Маруся отравилась». Надеюсь, что он выйдет в «АСТ». Там русская проза, посвященная эпохе сексуальной революции такой российской. И я пытаюсь доказать, что никакой собственно сексуальной революции не было, а было продолжение Серебряного века другими средствами. Вот об этом мы, мне кажется, интересно поговорим.
Там Гумилевский, «Игра в любовь» и «Собачий переулок»; Платонов, «Антисексус»; «Дело о трупе», один из моих любимых текстов, и «Дунькино счастье» Глеба Алексеева; Никандрова, Чумандрина всякие произведения; отрывки из романа Рудина, такого совершенно не забытого, Ильи Рудина, Илья Рудин написал роман «Содружество». В Сети есть, вообще говоря, две статьи, посвященные проблеме нового быта и новой морали в советской прозе. Ну, сюда же и Маяковский, «Маруся отравилась», сюда же и Малашкин, «Луна с правой стороны».
Вот об этом я бы с удовольствием поговорил, потому что меня это занимает. Если уж есть предложения говорить о прозе двадцатых годов, то, наверное, вот в этом изводе, потому что он сегодня, так сказать, пугающе актуален. Но если появятся в течение двух часов нашего общения какие-то более перспективные темы (ну, перспективные в том смысле, что они увлекут меня), you are welcome, пожалуйста — dmibykov@yandex.ru, вы можете писать. Я, соответственно, буду на это как-то реагировать и отвечать пока на вопросы. А если будут лекционные темы, то, может быть, они меня и на какую-то импровизацию заведут.
«Одна моя очень хорошая знакомая по переписке, москвичка 35 лет, прогрессивная во всех отношениях (поколение Собчак), саркастически отозвалась на мою видеоссылку на песню Окуджавы. Сказала, что Окуджава — это даже не прошлый, а позапрошлый век, противопоставила это рэпу, оксиморонам и так далее. И сказала, что даже ее мама Окуджаву уже не слушала. Вот отношение к Окуджаве и в целом к культуре шестидесятых годов, к авторской песне, рожденной оттепелью, как к бабушкиному сундуку. Правда ли это широко распространенное мнение?»
