Я вам больше скажу: вот такая вещь, как «Пикник на обочине», которая, скажем, представляется мне контаминацией из четырех рассказов в духе «Иметь и не иметь» Хемингуэя и с той же структурой, — мне кажется, что это гораздо удачнее, чем, скажем, «Град обреченный», который я очень люблю, но который кажется мне затянутым, ничего не поделаешь (по большому счету, это единственный роман Стругацких). И даже скажу крамольную вещь, но рассказ Урсулы Ле Гуин, много раз мною цитированной, «Ушедшие из Омеласа» мне кажется лучше всех ее романов, из которых лучшим я все-таки считаю, скажем, «Левую руку Тьмы», а через «Волшебника Земноморья» продираюсь с большим трудом. Дело в том, что рассказ — это жанр, который обязан озадачивать, тревожить и будоражить. Выходя из рассказа, вы не должны чувствовать умиротворения. И поэтому для фантастики оптимальная вещь — это короткое, насыщенное и не прописанное до конца высказывание.
Видите, вот в чем мы едины с Веллером? Хотя у нас с ним довольно-таки разные вкусы в литературе, но в чем мы абсолютно едины? В том, что вершинное произведение, скажем, Рыбакова Вячеслава (очень талантливого, на мой взгляд, фантаста, первоклассного совершенно) — это «Ветер и пустота» или «Хранитель культуры», или «Художник», или «Свое оружие», или гениальный, на мой взгляд, рассказ «Люди встретились», который я, кстати, рекомендую.
Тут меня просят назвать десятку лучших фантастических рассказов (это в другом письме). Я не могу вам назвать десятку, потому что там придется Брэдбери называть, Кларка, кого угодно, но в эту десятку по любому самому строгому счету войдет рассказ Рыбакова «Люди встретились» — один из самых сильных и страшных рассказов, какие я знаю. Да честно говоря, и у Брэдбери рассказы гораздо лучше романов. Шекли, мне кажется, тоже профессиональный рассказчик, а романы совершенно ему не давались, он этого не любил.
И даже я вам больше скажу: даже у Стивена Кинга при том, что его романы чрезвычайно талантливые и очень грамотно сконструированные (например, тот же «Худеющий» или замечательная совершенно «Мертвая зона», или несравненный абсолютно «Сияющий» и так далее, «Сияние»), но рассказы у него, я должен сказать, такие как «Крауч-Энд», например, они просто гораздо плотнее и созданы из гораздо более надежного материала, ну, словесного материала.
Знаете, вот вы не поверите, мне грех такое говорить. Я считаю, что роман Аксенова «Остров Крым» — это великая антиутопия, великое произведение, но такие рассказы Аксенова, как «Победа», или короткая повесть «Стальная птица», или рассказ «Рандеву», в своем жанре — в жанре социальной фантасмагории (не фантастики, а именно фантасмагории) — они, конечно, равных не имеют и дают «Острову Крым» просто по яркости впечатления читательского серьезную фору. Хотя такие тексты, как «Ожог» или даже как пестрое и такое, я бы сказал, временами совершенно безвкусное «Кесарево свечение», они, конечно, говорят об Аксенове как о великом полифоническом романисте. Но, конечно, по сравнению со «Стальной птицей» это ну просто слабее. И я всех призываю рассказы писать, потому что роман написать — не штука, а вот написать очень хороший рассказ — это задача для чемпиона.
«Как вам кажется, кто и в каких пропорциях формировал вас таким, какой вы есть в ваши пятьдесят? — обязательно напомнить, конечно, надо было. — Вы сами, родители, школа, среда, институт, друзья, книги, круг общения?»
Ну, Стас, как вам вот так прямо сказать? Мать в наибольшей степени, вообще семья, бабка с дедом, конечно. Я думаю, что… Вот как говорил Тарковский про Баха: «Бах на первых десяти местах, а все остальные композиторы начинаются где-то с одиннадцатого». Вот семья на первых десяти местах, ну, просто потому, что они действительно (мать в первую очередь) имели все касательство к чтению — при том, что ни дед, ни бабушка литературой никак не занимались и преподаванием тоже. Но уж мать-то точно весь мой круг чтения сформировала — и не только тем, что она мне подсовывала вовремя какие-то книги, а тем, что я довольно свободно лазил по ее библиотеке, очень большой, собиравшейся с институтских времен. И никто ничего от меня не прятал.
Понимаете, дело даже не в том, что я в одиннадцать лет начать читать Мопассана или в семь — Конан Дойля, или, я не знаю, в восемь — Стругацких и так далее, а важно еще то, что дома было огромное количество книг, по которым она преподает. Ну, то есть были хрестоматии Пуришева по всей зарубежке, с восемнадцатого века по двадцатый, очень хорошие. Тем более что Пуришев у нее преподавал, и я его видел, когда он уже читал стариком глубоким только семинар по «Фаусту». Я, естественно, воспитывался на учебниках (тогда это были хорошие учебники) по всякой античной истории, и я вовремя их прочел, и по Средним векам. Мне было дико интересно читать учебник истории Средних веков! И как же мне скучно было потом все это изучать.
