Ну, о Набокове, понятное дело, все хотят поговорить в связи с полным изданием по-русски писем к Вере. Они выходили, но далеко не в таком представительном составе. У меня была когда-то (собственно, до сих пор и есть) англоязычная книжка писем Набокова — и к сыну, и к Уилсону, и к Хичкоку, и ко многим замечательным людям. И в переписке он, конечно, мало похож на свою прозу, потому что он добрее там, человечнее, веселее. В нем же все-таки Горн и Кречмар соседствовали, а письма пишет в основном, если это не письма к Уилсону, письма пишет Кречмар. Ну, мы об этом поговорим, это отдельная тема. Хармс тоже интересен. Короче, голосуйте.
Пока для форумчан… Кстати, принимаются, конечно, заявки на Новый год. Дети «бьют копытом» — все они хотят петь, читать стихи, отвечать на вопросы. Если у вас есть к детям вопросы, пожелания или заказы на стихи, то это тоже принимается.
«Чем для вас является фантастическая проза в малых формах? Мне всегда казалось, что это возможность построить увлекательное повествование вокруг одной идеи, возможно, даже технического толка. При этом можно абстрагироваться от текущей ситуации, от традиции. На деле все актуальное, как металлическая стружка к магниту, липнет именно к фантастическому каркасу. Почему?»
Кирилл, понимаете, мне вообще кажется, что рассказ — это оптимальный жанр для фантастики, потому что рассказ должен быть похож на сон (я много раз об этом говорил): он должен быть в меру загадочным, в меру отрывочным, неполным, он должен больше всего быть похож на загадку. Вот Вера Хитилова, один из моих любимых режиссеров, мне как-то в интервью сказала, что авторский фильм — это всегда вопрос; если он становится ответом, то это перестает быть авторским высказыванием. Ну, фантастический рассказ — это всегда загадка, в идеале.
Мне нравится мысль Петрушевской о том, что в хорошей пьесе первые десять минут не должно быть понятно, что происходит на сцене, ну, непонятен изначальный контекст. И мне кажется, что для фантастики роман — это жанр тяжеловатый. Роман-эпопея — почти всегда это плохо, поэтому фэнтези довольно однообразные. Я никогда не мог читать «Игру престолов». Я вынужден был прочесть бо́льшую ее часть, чтобы о ней разговаривать, но я это делал с отвращением. Ну, не с отвращением к тексту, боже упаси, а с трудом, с неприятием жанра.
Я считаю, что оптимальный жанр фантастики — это вообще или короткая повесть, как «Малыш» (самая загадочная и самая недооцененная, на мой взгляд, повесть Стругацких) или «Далекая радуга», которую я позавчера перечитывал по профессиональным своим потребностям и просто понял, сколько я оттуда надергал в разное время. Я ее прочел в девять лет, в самом впечатлительном возрасте. И с такими слезами я ее сейчас перечитал, ребята, вы не поверите! Действительно, чем старше, тем становишься слезливее. Это гениальная вещь, абсолютная! Она гораздо глубже, чем их первоначальный замысел. Хотя и первоначальный замысел — показать такой фантастический аналог фильма «На последнем берегу», такую кинематографическую антиутопию, и показать, что прогресс в конечном итоге обязательно ведет к бездне, во всяком случае прогресс такой неразборчивый, такой, я бы сказал, экспансионистский — это, конечно, сама по себе великая задача.
Мне кажется, что короткая повесть или длинный рассказ (как у Гансовского, скажем, «День гнева») — это оптимальная форма для фантастики. Потому что когда фантастика начинает писать большой роман, она всегда конструирует мир, а тут приходится устранять слишком много несоответствий. Я все-таки полагаю, что мир сконструирован единственным образом, и, внося в него какие-то коррективы — исторические или технологические, — мы всегда утыкиваемся в довольно серьезные противоречия. Поэтому я знаю очень мало удачных фантастических романов, во всяком случае больших. Фантастический роман-сага, где конструируется мир, — это мне почему-то всегда не очень интересно. А вот вспышка, короткий сон, внезапное такое озарение — это идеальный фантастический формат.
