Лермонтов был на пути к этому, тем более что роман в повестях, роман в новеллах им был уже освоен — довольно радикальный, абсолютно революционный жанр. И я думаю, что если бы он прожил ещё пять-шесть лет… Ну, насчёт пяти-шести тоже трудно сказать, потому что всё-таки ужасный период безвременья, период малописания — страшные 1840-е годы, заморозки, которые убили его в самом начале. Не зря Николай [Первый] сказал «собаке — собачья смерть» о нём. Я думаю, что Лермонтов, может быть, по-настоящему развернулся бы в начале 1850-х, когда повеяло чем-то таким. А так… Понимаете, для него была бы страшная проблема — пережить так называемое «мрачное семилетие» [1848–1855 гг.], последние годы Николая. Пушкин имел какие-то адаптивные механизмы, а этот был абсолютно без кожи. Если уж он в 1841 году не выжил, и фактически это было искание смерти… Но я думаю вполне серьёзно, что мы ещё прочтём то, что он написал, потому что, я думаю, ничто не пропадает, ничто не исчезает, и смерть — это далеко не всё.
«Есть ли в кино для вас эпизод или диалог, который вы пересматриваете или просто возвращаетесь к нему мысленно?» Да. Мой любимый диалог в кино: (это, кстати, [Наталью] Рязанцеву, автора этого диалога, всегда ужасно раздражает, потому что она говорит: «Мы это писали для того, чтобы выбросить это из картины»): «Чужие письма читать нельзя». — «А почему нельзя?» — «Нельзя — и всё».
Мы вернёмся к этому разговору через три минуты.
― Продолжаем разговор. Дмитрий Быков, «Один» в студии, и 300 вопросов…
«Какие фильмы эпохи советского застоя произвели на вас наибольшее впечатление? У меня, например, это был фильм „Пацаны“».
Только что отсюда ушла Лена Коренева, мой кумир абсолютный. И, конечно, «Ярославна, королева Франции» была для меня поразительным шоком — и не только потому, что там звучали великие песни Кима и Дашкевича: «Барон Жермон», «Жажда усталых полей [коней — прим.]», «На престоле добрый король сидит» и так далее. Мы же с магнитофонами ходили в кино на эту картину! И не только потому, что там была изумительная Коренева, мой идеал — и тогдашний, и нынешний (наряду с [Верой] Глаголевой). Просто это был очень нестандартный подход к истории, очень живой. Это [Игорь] Масленников же снимал, я очень его люблю.
Из других фильмов, сильно на меня подействовавших… Кстати говоря, из польского кино (мы же говорим о социалистическом вообще) на меня такое впечатление произвело «Дело Горгоновой» Януша Маевского, что я пересматриваю эту картину до сих пор постоянно. Я её посмотрел примерно лет двадцать спустя — и оказалось, что я её помню практически покадрово. И я думаю, нас таких много. Это детектив без разгадки, к тому же детектив документальный. Очень страшный. В каком-то смысле не менее страшный, чем «Перевал Дятлова». Там совершенно великая роль Эвы Далковской, но дело даже не в этом. Очень страшная действительно картина. Музыка прекрасная. Ну, это всё гениально. Маевский — очень хороший режиссёр. Он у нас известен благодаря «Локису», но он много чего наснимал. Одно время он был лидером вообще польского Союза кинематографистов.
Что касается советских фильмов. Я очень любил Ричарда Викторова, космическую дилогию — и «Отроков [во Вселенной]», и «Москву — Кассиопею». Кстати говоря, и «Большое космическое путешествие» с замечательной песенкой [Алексея] Рыбникова и [Игоря] Кохановского, вот этой: «Как будто по ступенькам…» — до сих пор слёзы вообще подкатывают! И как хотите, ребята, а на меня очень сильно подействовало «Вам и не снилось…», очень сильно: и [Татьяна] Аксюта с [Никитой] Михайловским, Царствие ему небесное, и тоже гениальная музыка, и в переводе [Аделины] Адалис стишки из тагоровского романа, из «Последней поэмы». Ох как я это любил! Это было выдающееся кино! Старик [Илья] Фрэз… Это было грандиозно!
А из таких серьёзных фильмов мне очень нравилось то, что делал Виктор Титов. «Вальс» мне нравился чрезвычайно. Я совсем ребёнком его увидел, но мне здорово понравился. И, конечно, «[Здравствуйте], я ваша тётя!» и «Открытая книга». Титов был интересным кинематографистом. Я надеюсь, что его имя не будет забыто. [Валерий] Лонской, как-то на меня «Летаргия» произвела очень сильное впечатление с [Андреем] Мягковым. «Летаргия» — диагноз, поставленный эпохе. Этот фильм шёл каким-то пятым-восьмым экраном, но у нас он шёл. Подростковое кино было хорошее. Я вообще любил советское кино. «Ключ без права передачи» — конечно! [Георгий] Полонский какую написал историю!
[Андрея] Ростоцкого я очень любил. Нет, вообще хорошее было время. «Доживём до понедельника» — это фильм, который во многом просто определил моё мировоззрение. Я должен вам сказать, что пока мне Игорь Старыгин не объяснил, про что картина… А он играл там, помните, страшно противного Костю. Он очень точно мне сформулировал: «Этот фильм о том, как учитель истории не может больше преподавать эту историю». Великое кино абсолютно, очень глубокое.
