Один полностью

В. Иноземцева― Я не то что в это верю, а я в этом уверена. Мы сейчас проходим такую страшную стадию взросления человечества, когда меняются оценки, когда каждый проходит свой личный путь какого-то либо падения, либо зрелости. Ну, это уже к каждому из нас отдельный вопрос. Поэтому Донецк — это мой город, и я живу там.

Д. Быков― Мне хочется просто сказать, что Александр Миндадзе, которого я тоже очень поздравляю с Новым годом и очень люблю, снял в ушедшем году один из лучших российских фильмов — «Милый Ханс, дорогой Пётр». Когда-то он сделал с Абдрашитовым «Магнитные бури» — фильм, в котором показано, как потом срастается по живому. И я уверен, что срастётся. Кому-то кажется, что это плохо, кому-то — что хорошо. Но мне кажется, что срастаться должно.

В. Иноземцева― Можно я стихотворением отвечу?

Д. Быков― Да, давай.

В. Иноземцева― Потом.

Д. Быков― Нет, прямо сейчас отвечай.

В. Иноземцева― По поводу Донецка. У меня есть моя пока единственная книга (может быть, и не пока, а вообще единственная), «Материя», где первое стихотворение посвящено моей бабушке. Это конкретный человек. Может быть, я долго не смогу даже читать на память, потому что я уже его не сильно помню, но это именно та точка мира, где сейчас преломилась вся эта наша история. Собственно это то место, где сейчас проходит такая линия между нашим прошлым, скажем так. Эта книга называется «Материя». И это как раз тот дом, по которому сейчас проходит эта линия разреза Украины. Я постараюсь прочесть. Если я буду сбиваться, опять же, извините…

Д. Быков― Тут все свои.

В. Иноземцева― Все свои, да.

Бабушка расстилала материю, облака

расходились по воздуху, и её рука

щупала ножницами неведомые края

Первозданной материи, безраздельного бытия.

Поможи, Боже-Господи —

Молитва была короткою, у межи…

Так, к сожалению, я стихи не помню.

Д. Быков― А давай я найду их в Сети и сам прочту?

В. Иноземцева― В Сети, наверное, не найдёшь.

Д. Быков― Нет, найду. Как? «Бабушка расстилала материю»? Ты понимаешь, это очень символично, что эти стихи у тебя точно так же распались…

В. Иноземцева― Как и эта жизнь.

Д. Быков― Да, как эта материя. Понимаешь, это удивительно страшная вещь.

В. Иноземцева―

Поможи, Боже-Господи —

Молитва была короткою, у межи

спинки и переда, подола и рукава

проступали розы байковые, прорастала в корни трава,

мир был беден на краски, чувства, цвета, слова.

Бабушка была господом, когда отрывала нужную

нитку, — рукав походил на Южную

Америку, зауженный снизу. По карнизу

бегал ветреный зайчик, убранство латая окон.

Пространство было соткано из волокон

простых и грубых нитей, сетей гардинных,

единых узором своим. Сквозь какой проступала взорам

живая картина мира в оконной раме.

Мимо, дворами проходила жизнь. Бабушка всё латала

мир. По-прежнему не хватало

жизни самой — для жизни.

Бог раскроил материю и собрал на живую нить.

Уже ничего не выдумать, не изменить.

Стрекочет зингер, в железной руке игла,

рубец протыкая, по старому шву легла.

Сколько порванных генов, непрожитых сыновей,

затруженых пальцев, проколотых до кровей,

белых, запутанных в кружева

линий, и память ещё жива; —

а там уже перелицовка, порка,

житьё-мытьё, половая уборка

бесцветной тряпкой, распластанной над циновкой,

она ещё помнит себя обновкой.

Но жизнь, — она была, напускала шёлку…

Я дальше не помню. В общем, короче говоря, это стихи, которые действительно сейчас забылись, потому что это больно.

Д. Быков― Потому что они рвутся по шву.

В. Иноземцева― Потому что это больно, да. Я их помнила наизусть, но сейчас…