Комендант Московского Кремля генерал-майор Николай Кириллович Спиридонов доложил Берии, что одна бомба весом в двести пятьдесят килограммов пробила перекрытие Большого Кремлевского дворца и упала в Георгиевском зале. К счастью, не взорвалась, а развалилась. Неразорвавшаяся термитная бомба была найдена на чердаке Кремлевского дворца. Еще одна неразорвавшаяся фугасная бомба упала в Тайницком саду, в тридцати метрах от Большого Кремлевского дворца. Несколько зажигательных бомб упали в районе Тепловой башни, Комендантской башни и Боровицких ворот. Все они были потушены и особого вреда не причинили.
Николай Спиридонов, начинавший трудовую жизнь мальчиком в магазине ссудно-сберегательного товарищества, служил в пограничных войсках, после окончания академии имени М. В. Фрунзе в 1938 году из майоров был произведен сразу в комбриги и получил назначение начальником 3-го спецотдела (шифровальная техника) НКВД, а потом столь же неожиданно стал комендантом Кремля.
Заведующая московской поликлиникой № 5 врач Елена Ивановна Сахарова:
«Налеты немца с каждым днем ожесточеннее и длительнее. Вчера был разрушен Большой театр. Бомба упала на улице Горького около телеграфа, в очереди у диетического магазина было много пострадавших и убитых, и все это до воздушной тревоги… Москва имеет необычный вид и настроение: на мостах баррикады, в переулках тоже – Москва готовится к великому бою. Люди ходят с вещами, с заплечными мешками, как будто куда-то уезжают или переезжают…
Привыкнуть к звукам сирены невозможно. Психика людей как-то странно меняется. Самые близкие сообщают о смерти своих родственников равнодушно, констатируя факт, а реакция настоящая приходит потом… Ночи темные, если бы не электрические фонари, которые мы добыли всеми правдами и неправдами, не раз поломали бы себе руки и ноги… Ни на минуту не сомневаюсь, что победа будет наша, но что будет здесь, в Москве? Люди, приезжающие с фронта, говорят, что здесь находиться страшнее, чем на фронте, так как здесь все неожиданно, и не знаешь, где будет сброшена бомба…».
Бомбили не только город, но и область.
– У нас один колхоз имеет четыре переходящих Красных знамени, – рассказывал в обкоме секретарь одного из подмосковных райкомов партии. – Лично мною были проведены и митинг, и собрания колхозников, ибо создалась большая угроза в этом колхозе. После налетов ряд колхозников забирались в леса. В частности, в июле, после серьезного налета на район, ряд колхозников разъехались в так называемые Коробовские леса. Мы собрались туда поехать, чтобы людей вернуть обратно, но оказалось, что был налет, фашистские самолеты сбрасывали на эти леса порядочное количество зажигательных бомб, и колхозники, удравшие туда, увидели, что дело невыгодно, снова вернулись в свой колхоз.
В зале, как свидетельствует стенограмма заседания, смеялись.
Но, вообще говоря, бомбежки – не повод для веселья. Никто не был застрахован от вражеских бомб.
28 октября бомбы попали в Кремль и в здание Центрального Комитета партии на Старой площади. Взрывной волной было разрушено здание обкома и горкома партии. В кабинете Щербакова проходило узкое совещание. Командующий Московской зоной обороны генерал-лейтенант Павел Артемьевич Артемьев докладывал план обороны Москвы.
Константин Телегин, член военного совета Московского военного округа и Московской зоны обороны, вспоминал:
«И надо же было случиться: в тот момент, когда Артемьев твердо и уверенно заявил, что Москва с воздуха прикрыта надежно, раздался огромной силы взрыв. Все здание задрожало и, казалось, вот-вот рухнет. Град осколков стекла и кусков штукатурки обрушился на присутствующих, погас свет, листы доклада и записей разметало. Щербакова контузило. Без посторонней помощи он не мог подняться.
С помощью прибывших пожарных была открыта дверь запасного хода, и по горевшей лестнице мы выбрались во двор. В нижнем этаже бушевал пожар. Пожарные в кислородных масках отстаивали каждую комнату, выносили во двор раненых и убитых. Как потом выяснилось, главный пост ПВО получил предупреждение о подходе на большой высоте одиночного самолета противника и принял решение тревоги не объявлять, зенитного огня не открывать, а поручить истребителям расправиться с этим наглецом. Но этот самолет был, видимо, не разведчик».
Георгий Попов тоже присутствовал на этом совещании:
«Раздался оглушительный взрыв и треск. Впечатление было такое, что все рушится. Свет погас, легкая пыль окутывала нас. Я не сделал ни одного движения, так как не знал, что делается вокруг нас. Воцарилась тишина, вдали появился, как бы в тумане огонек от спички. Это из приемной пробрался к нам работник охраны.
