Дочери в это время подходило к девятнадцати. Тут она совсем уже выправилась: и ростом — сколько надо для ровной девушки, и телом достаточно окрепла — чуть ли не всю работу по дому от матери переняла. Да и сказать, дел по уходе ребят оставалось — в день на легкую прогулку. К той поре только поняла Ольга, в кого у них пошла ее дочь, — в бабку Мотю, по отцовой линии.
Это верно: с лица воды не пить. Но лицо ведь и первое, что открывается в женщине, что останавливает начальное внимание. Расплылся как-то в памяти образ Георгия, но он не был дурен — это все видели, а если б еще не слабая рябота, обретенная в детстве, он был бы совсем привлекательным. Бабка Мотя, его бабушка, еще совсем молодая, узколицая и строгая, — на зависть пригожа на старинной карточке, где стоит, облокотясь на венскую спинку высокого кресла. Зинка, значит, отросла от ее корня.
Ребята были светлей, шире в кости и как-то вообще проще телом и внешностью, — это была другая порода. Тонкие линии скул и бровей, гладкие, не в пример всем Минаковым, волосы, забранные за спиной в пучок, быстрые движения — все отличало Зинку от матери и братьев. Про таких обычно говорят — от другого отца или, еще занятней, — не в мать, не в отца, а в прохожего молодца. Эту выкладку соседских и заводских глаз Зинка знала еще в малолетстве, но оценила много позже, когда начала жить своим умом.
Когда стало ясно, что со школой дочери не сладить, Ольга стала подыскивать ей место на заводе, поближе к себе, к глазу. Сама учетчица — так и прижилась на этом месте с той поры, как донашивала Зинку, — Ольга знала про все специальности и своего, и соседних цехов, но нигде не видела подходящего для дочери занятия.
Для проверки она сводила ее на производство — и только расстроилась: цеха перепугали Зинку пуще школы. Возвратись домой, она ушла за переборку — Санька ее поставил на место занавески и как бы отделил добавочную комнату — и не выходила оттуда до самого ужина. А потом вместо еды расхлюпалась, повисла у матери на шее, и горевали они обе не один час.
«Доченька, доченька…»— только и повторяла Ольга отрадное словечко и оглаживала тонкие волосы, прижимала к груди круглую головку. И пальцы ее подрагивали и точно дошептывали, касаясь мягких гладких прядок: «Надо, милая… надо, милая…»
Ольга вернулась в мыслях на завод, к тому, как заводские парни, да и девки, острили глаза при взгляде на Зинку, удивляясь ее миловидности, и прижала открытые губы к гладкой дочериной макушке, зашлась в беззвучном стоне. «Ее в артистки надо записывать», — сказал кто-то в цехе. А Зинка ходила среди плывущего звона и лязга, и крепко схваченная Ольгина рука едва гасила скрытый трепет ее ладони — все жилки ее отзывались звукам машинной работы.
Лицо лицом, но и стать вроде бы была у дочери: и плечи в меру широки и откинуты, и грудь не слабая, ладные ноги. Но вот словно струнки какие-то внутри ее оказались недотянуты да так и закаменели невыправленными, и ничего с ними уже не сделаешь.
Ольга сняла с пальца кольцо из серебряного полтинника, поскребла ногтем пятнышко, потерла об рукав, подышала на помутневший ободок. Она занялась вдруг своим единственным талисманом, словно он был невесть каким драгоценным и стоил всего ее внимания. Внутренняя поверхность ободка, прилегающая к пальцу, была ровной и блестящей.
«Господи, что это я?»— подумала она с каким-то горьким самоосуждением. Лицо ее вдруг приняло выражение, схожее с видом лица учителя, вдруг почувствовавшего, что ученики могут не воспринять того, о чем он, волнуясь, рассказывает им. Что она могла объяснить сыну, более полжизни прожившему вне дома, вне ее забот и печалей?..
Но с первым же новым словом точно вновь замкнулись узы общности чувств, — сомнения растаяли.
— Отец… Да ему иногда хоть трава не расти. Сам как дите. Сунет конфетку Лариске — а ей нельзя этого, и так никакого аппетита нету; даст Вовке гривенник на мороженое — и хорош. Детям — чего им надо? Хоть бы раз купил обужу, одежу, об чем еще позаботился… Это не в его поведении, не-ет. Что жена обносилась — тоже не волнуется. Как квартирант.
Ольга чувствовала, что ее горькие слова о зяте вызваны не только его дурным поведением, но и какою-то другой силой, рождающейся от общения с Михаилом. Получалось так, как если бы сам Михаил своими словами поднимал в ее душе ядовитые осадки и вызывал ее ожесточение…
— Он все там же трудится? — спросил после небольшой паузы Михаил, не особенно ясно, в общем-то, представляя, где работает его зять Анатолий.
— Где — там? — недоверчиво отозвалась мать.
— Ну, где он на последнем месте работал?
— На телефонном. Так он давно уже там…
— Вот я и говорю.
Ольга поняла, что Михаил не очень знает, что там и как там у них дома, но, чтобы он не заметил этой ее догадки, перевела стрелку:
