Слава богу, что Лопес навещает меня по воскресеньям, а то я бы уже был за решеткой. За это я у нее в большом долгу, хотя она об этом и не знает. И за то, что она поддержала меня во время допроса, чего я не ожидал. Я вру ей в лицо при каждой встрече и совершенно уверен, что она это знает. Но когда Стрижка-Ежиком стал накаляться, она его осадила. У меня было чувство, что единственное, что у них есть, – это шаткие косвенные улики и версия, которую – как они надеялись – кто-нибудь из нас подтвердит, не выдержав давления.
Я ответил на часть его вопросов – те, которые, как мне казалось, не ставили меня под удар. На остальные следовало «не знаю» или «не помню». Иногда это даже была правда.
Лопес ни слова не говорит с самого выхода из участка, пока не подъезжает к моему дому. Ее взгляд ясно дает понять, что в произошедшем даже она не может найти светлую сторону.
– Нейт, я не стану спрашивать, правда ли то, что я увидела на этом сайте. Если до этого дойдет, то это разговор между тобой и адвокатом. Но ты должен понять: если с этой минуты ты попадешься на наркоте – в любом виде, в любой форме и любым способом, –
Да уж, она не смягчает ситуацию.
– Ага. – До меня дошло. Я думал об этом всю дорогу домой.
– Ну и хорошо. Увидимся в следующее воскресенье. Если буду нужна тебе раньше – позвони.
Я вылезаю из машины, не сказав «спасибо». Дурацкий поступок, но у меня сейчас никак не получается быть благодарным.
Я захожу под низкий потолок нашей кухни и чуть не падаю от вони: смрад от застывшей блевотины лезет в нос и в глотку, у меня перехватывает дыхание. Я оглядываюсь в поисках источника и думаю, что сегодня мне повезло: отец сумел добраться до раковины. Просто не дал себе труд потом смыть.
Зажимая нос и рот одной рукой, другой я открываю кран и пускаю струю воды, но без толку. Все уже застыло и превратилось в корку, придется отскребать.
Где-то у нас есть губка – наверное, в ящике под раковиной. Но я не пытаюсь его открыть, а бью по нему ногой. Это дает отличную разрядку, и я пинаю дверь раз пять или десять, сильнее и сильнее, пока дешевое дерево не раскалывается, разлетаясь щепками в стороны. Я тяжело дышу, набирая полные легкие мерзкого воздуха, и меня так от этого воротит, что я готов кого-нибудь убить.
Есть такие мерзкие типы, которым не следовало бы жить. Вот есть, и все.
Из гостиной доносятся знакомые звуки – Стэн царапает лапами по стеклу террариума, просит еду. Я выливаю в раковину полбутылки жидкости для мытья посуды и снова пускаю воду. С остальным разберусь потом.
Беру из холодильника контейнер с живыми кузнечиками и вытряхиваю их в террариум Стэна. Они прыгают там в блаженном неведении, не зная, что приготовила для них судьба. Дыхание у меня замедляется, в голове проясняется, но от этого ненамного легче. Если не одна мерзость, так другая.
Групповое убийство. Теория интересная. Наверное, я должен радоваться, что копы не пытаются все повесить на меня. Остальных попросят кивнуть и отпустят на свободу. Не сомневаюсь, что Купер и блондинка будут более чем рады подыграть. Бронвин, быть может, и нет.
Я закрываю глаза, кладу руки на крышку террариума Стэна и вспоминаю дом Бронвин. Как там чисто и светло, как они с сестрой разговаривают друг с другом – как будто все самое интересное скрывается в том, что они не сказали. Приятно, наверное, после того, как тебя обвинят в убийстве, вернуться в такой дом.
Выходя из дома и садясь на байк, я говорю себе, что не знаю, куда еду, и гоню бесцельно почти час. К тому времени, как я подъезжаю к дому Бронвин, нормальные люди уже ужинают, и я не жду, что кто-нибудь выйдет.
Но ошибаюсь. Кто-то все же выходит. Это высокий мужчина во флисовом жилете и клетчатой рубашке, у него короткие черные волосы, на носу очки. Он выглядит как человек, привыкший отдавать приказы, и ко мне подходит спокойно и не спеша.
– Нейт, я не ошибся? – спрашивает он, упирая руки в бока. На запястье у него блестят большие часы. – Я Хавьер Рохас, отец Бронвин. Боюсь, что вам нельзя здесь находиться. – Он говорит без злости, по-деловому. И все же чувствуется, что он как никогда серьезен.
Я снимаю шлем, чтобы посмотреть ему в глаза.
– Бронвин дома?
Самый бессмысленный вопрос на свете. Конечно, она дома, и, конечно, он не даст мне с ней увидеться. Я даже не знаю, зачем мне это, помимо того, что это невозможно. И еще мне хочется ее спросить: «Что во всем этом правда? Что ты сделала? И чего ты не делала?»
– Вам нельзя здесь находиться, – повторяет Хавьер Рохас. – Интерес полиции вам нужен не больше, чем мне. – Он вполне достойно делает вид, что я не был бы его худшим кошмаром, даже если бы не являлся подозреваемым по делу об убийстве вместе с его дочерью.
