Найди новые способы отвечать на бесконечные вопросы своего адвоката. Да, оставляю иногда шкафчик незапертым. Да, мы иногда виделись вне школы. Когда в последний раз? Наверное, когда я ему продавал травку. Извините, но ведь об этом мы не должны говорить?
Не думай о том, что осталось на свободе. И о той, что осталась там. Потому что ей вообще лучше забыть о твоем существовании.
Я продолжаю читать «Про Это», будто там что-то может измениться. Но ничего не меняется. И слова Эштон крутятся в голове поставленной на повтор записью: «Джейк – маньяк, которому надо все контролировать». Она права. Но разве это значит, что и все остальное должно быть правдой? Может быть, Джейк кому-то передал мои слова и этот кто-то их написал. Или вообще все это совпадение. Кроме одного.
Я вспоминаю утро того дня, когда умер Саймон. Это воспоминание – мелочь, до сих пор не приходившая мне в голову. Мы вместе идем по коридору, и Джейк со своей небрежной улыбкой снимает у меня с плеча рюкзак.
И через несколько часов у меня из рюкзака вытащили телефон, который не был моим.
Не знаю, что хуже: то, что Джейк мог быть участником такого ужасного дела, то, что я довела его до этого, или то, что он неделями притворялся.
– Это был его выбор, Эдди, – напоминает Эштон. – Многие переживали измену и с ума не сходили. Вот я, например. Швырнула Чарли в голову вазу и живу себе дальше. Нормальная реакция. Все, что тогда произошло, – не твоя вина.
Может, это и правда. Но не ощущается правдой. Поэтому я хочу поговорить с Дженой, которой на этой неделе не было на занятиях. Я отправила ей несколько сообщений из школы и еще одно после ужина, но она не ответила. И тогда я решаю повторить прием Т. Д. – найти ее адрес в школьном справочнике и просто приехать к ней домой. Когда я говорю об этом Бронвин, она предлагает поехать со мной, но мне кажется, будет лучше, если я заявлюсь к ней одна: Джена никогда не питала к Бронвин особо теплых чувств.
Купер настоял на том, чтобы отвезти меня, хотя я и предупредила, что ему придется ждать в машине. Джена наверняка ничего не скажет в его присутствии.
– Нормально, – говорит он и паркуется на улице напротив дома Джены, построенного в псевдотюдоровском стиле. – Сразу напиши, если что пойдет не так.
– Хорошо, – соглашаюсь я и, помахав ему, перехожу улицу. На дорожке у дома Джены машин нет, но свет горит во всем доме. Я звоню в дверь четыре раза, но никто не отвечает. Позвонив в последний раз, я поворачиваюсь к Куперу и пожимаю плечами, уже готовая сдаться, но тут дверь приоткрывается, и в щели появляется один глаз Джены, вокруг которого черный круг.
– Что ты здесь делаешь?
– Тебя проведать приехала. Тебя не было видно, а на мои сообщения ты не отвечаешь. Ты как вообще?
– Нормально.
Джена пытается закрыть дверь, но я успеваю подставить ногу.
– Впустишь?
Она колеблется, но открывает дверь и пропускает меня внутрь. Взглянув на нее, я чуть не ахаю. Она еще больше похудела, лицо и шея у нее покрыты ярко-красными рубцами, словно от нервного расчесывания.
– Ну что тебе? Да, я неважно себя чувствую. И это видно.
Я смотрю дальше в коридор.
– Кто-нибудь еще дома есть?
– Нет. Родители уехали на ужин. Слушай, не обижайся, но зачем ты вообще пришла?
Бронвин подсказала мне, что на это отвечать и как себя вести. Я должна начать с безобидных вопросов о том, где она была всю неделю, как себя чувствует, а потом перейти к теме депрессии Саймона и вызвать у нее желание рассказать мне больше. В качестве последнего средства можно напомнить о том, как сейчас приходится Нейту и что окружной прокурор пытается отправить его в самую что ни на есть настоящую тюрьму.
Вместо этого я делаю шаг вперед, обнимаю ее, подхватываю ее тощее тело и укачиваю, как ребенка. Она и на ощупь как ребенок: тонкие косточки, хрупкие конечности. Она сперва застывает, а потом прижимается ко мне и начинает плакать.
– Боже мой! – хрипит она. – Как все стало плохо! Совсем, совсем плохо!
– Ну, ну, – успокаиваю ее я.
Я веду ее к дивану, мы садимся, и она снова начинает плакать, неуклюже тыкаясь головой мне в плечо, а я глажу ее по волосам. Они жесткие от грязи, мышиного цвета корни переходят в блестящие иссиня-черные крашеные пряди.
– Саймон ведь сам это сделал? – осторожно спрашиваю я.
Она отодвигается и закрывает лицо руками, раскачиваясь взад-вперед.
– Как ты узнала? – с трудом выговаривает она сквозь рыдания.
Господи, значит, это правда. А я так до конца и не верила.
Я не должна рассказывать ей все. На самом деле я ничего не должна ей рассказывать, но я это делаю. Не знаю, как еще можно вести этот разговор. Когда я заканчиваю, она встает и без единого слова уходит наверх. Я жду пару минут, держа одну руку на коленях, а другой тереблю сережку. Она кому-то звонит? Достает пистолет, чтобы снести мне голову? Режет вены, чтобы уйти к Саймону?
